Сашка медленно, с наслаждением, вогнал скальпель в основание шеи. С влажным, чавкающим звуком лезвие прошло сквозь кожу, и из раны брызнул тонкий фонтан горячей, ярко-алой крови, окатив лицо Сашки. Он не моргнул, чувствуя, как теплая жидкость стекает по щекам. С циничным восторгом он начал делать надрезы, имитируя форму звезды, и каждый новый разрез сопровождался хлюпаньем разрываемой плоти. Студент еще был в сознании; его глаза, расширенные от невыносимой боли, бегали по комнате, ища спасения, но находили лишь смеющиеся, окровавленные лица детей.

Колька, не выдержав ожидания, с животным остервенением прыгнул парню на живот. Он не стал использовать нож — он хотел чувствовать сопротивление плоти своими зубами. С диким рыком Колька вгрызся в мягкую кожу над пахом, с силой впиваясь в плоть и с хлюпающим звуком вырывая огромный, рваный кусок мяса. Он начал жадно жевать, чувствуя, как во рту смешиваются вкус пота, кожи и сырого, железного мяса. Лена, завидев это, с визгом набросилась на его бедра, вгрызаясь в мышцы с такой силой, что ее зубы скрежетнули по кости. Она буквально выгрызала куски из его ног, соревнуясь с Колькой в том, кто вырвет более крупный лоскут.

Студент больше не пытался бороться; он превратился в дергающийся обрубок, чьи легкие с хлюпающим свистом выталкивали остатки воздуха. Сашка, глядя на эту агонию с абсолютным безразличием, вдруг заметил, что парень всё еще сжимает пальцами край скатерти. Этот жест вызвал у Сашки приступ холодного гнева — как смел этот «городской» пытаться за что-то держаться, когда его мир уже был разделан на части? Он схватил со стола тяжелую керамическую солонку и с резким, влажным хрустом обрушил её на кисть руки студента, раздробив пальцы в кашу из костей и кожи.

— Отпусти, дурак, всё уже наше! — с циничным хохотом заверещал Колька, который в этот момент с жадностью вгрызался в мягкие ткани подмышки жертвы, вырывая кусок кожи вместе с лимфоузлами. Он чавкал громко, с наслаждением, чувствуя, как по подбородку стекают капли горячей, липкой сукровицы. Лена, не желая уступать в жестокости, вцепилась зубами в его ухо, с хлюпающим звуком отрывая его вместе с частью височной кости. Она не просто ела — она с упоением пробовала на вкус разную плоть, сравнивая «городское» мясо с дряблой кожей деда Макара.

Когда тело студента окончательно затихло, став бесформенным грудой растерзанного мяса, дети замерли. В комнате воцарилась тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием и капаньем крови с края стола на деревянный пол. Сашка обвел взглядом своих спутников. Их лица, измазанные в багрянце и слизи, светились почти ангельским восторгом. Это было состояние абсолютной власти, где мораль была заменена простым, животным азартом.

— Теперь нам нужно что-то по-настоящему большое, — медленно произнес Сашка, вытирая скальпель о подол рубашки студента. — Чтобы не просто кусать, а чтобы резать, как в мясной лавке.

— Вон там, за холмом, дом старого кузнеца, — прошептал Колька, облизывая губы, покрытые засохшей коркой крови. — Говорят, у него в сарае висят цепи и крюки. Настоящие, железные!

Дети переглянулись. Перспектива использовать настоящие инструменты для разделки зажгла в их глазах новый, еще более голодный блеск. Они двинулись к дому кузнеца, оставляя за собой шлейф из железного запаха и чавкающих звуков. По дороге Васька, который всё еще сжимал в руке обрывок чьего-то уха, попытался вгрызться в предплечье Кольки, просто чтобы проверить, кто из них сегодня «главный хищник». Колька с визгом отмахнулся, и эта короткая вспышка агрессии лишь сильнее раззадорила их, превратив поход в подобие охотничьего забега.

Дом кузнеца встретил их тяжелым молчанием. Старик, массивный, как скала, сидел на крыльце, выстругивая из дерева какую-то поделку. Он даже не успел поднять глаза, как Лена с животным воплем прыгнула ему на плечи, вцепляясь зубами в массивную трапециевидную мышцу шеи. Она вгрызлась глубоко, чувствуя, как плотное, жесткое мясо сопротивляется её молочным зубам. С хлюпаньем она рванула кусок кожи, и по широкой груди кузнеца потекла густая, темная струя крови. Старик попытался сбросить её, но Сашка, с холодным цинизмом в глазах, нанес резкий удар скальпелем по внутренней стороне его бедра, вскрывая вену одним точным движением.

— Хватай его! — закричал Сашка, и стая навалилась на мужчину, сбивая его с ног.

Кузнец, привыкший к тяжелому труду, попытался рывком сбросить с себя детей, но Васька с животным остервенением вцепился ему в пах, вгрызаясь зубами в мягкие ткани через грубую ткань штанин. Старик издал приглушенный, хриплый стон, и в этот момент Сашка, с ледяным спокойствием, вогнал скальпель ему в подмышку, разрывая плотную мышцу. Кузнец рухнул на спину, тяжело дыша, а дети облепили его, как стая голодных псов, нашедших свежую тушу. Колька с визгом вцепился в его массивный палец, с хлюпающим звуком вырывая ноготь с куском кожи, и начал с жадностью жевать его, чувствуя вкус соли и железа.

— В сарай его! Быстро! — скомандовал Сашка, глядя, как кузнец пытается отползти, оставляя за собой густой, багровый след на пыльной земле.

Они волокли его в сарай за ноги, и старик, чьи крики теперь превратились в клокочущий хрип, скреб ногтями землю, оставляя глубокие борозды. Когда они втащили его внутрь, запах раскаленного металла и старого сена смешался с едким ароматом свежей крови. Сашка с циничным восторгом оглядел помещение: с потолочных балок свисали массивные железные крюки, предназначенные для подвешивания тяжелых заготовок. В глазах мальчика вспыхнул недобрый, почти экстатический блеск. Он понял, что теперь игра переходит в стадию настоящей разделки.

— Васька, Колька, тащите его к крюку! — приказал Сашка.

Васька и Колька, попираясь от восторга и по колено в крови, схватили массивного кузнеца за руки и с хлюпаньем потащили его к центру сарая. Старик уже не кричал — его голос превратился в надрывный, свистящий хрип, из которого вырывались кровавые пузыри. Он пытался упереться пятками в земляной пол, но дети, подстегиваемые животным азартом, просто вгрызались ему в икры, заставляя тело дергаться в конвульсиях. С циничным хохотом они завалили его на спину, и Сашка, чьи глаза теперь напоминали две черные дыры, указал на самый большой, зазубренный железный крюк, свисающий с потолка.

— Поднимайте его! — скомандовал Сашка, и в его голосе прозвучала сталь, не свойственная ребенку.

Дети, действуя как слаженная стая, с трудом приподняли тяжелое тело кузнеца. Сашка, с холодным любопытством наблюдая за тем, как натянулась кожа на животе жертвы, схватил массивный крюк и с влажным, чавкающим звуком вогнал его глубоко в мягкие ткани бедра старика, буквально пришпилив его к железному подвесу. Кузнец выгнулся дугой, издав звук, похожий на разрываемую плотную ткань. Дети вокруг него завизжали от восторга, видя, как массивное тело теперь беспомощно болтается в воздухе, а из места проникновения крюка толчками выплескивается густая, темная кровь, заливая сандалии Кольки.

— Ой, смотрите, как он качается! Как качели! — завизжала Лена, в прыжке вцепляясь зубами в его exponerированную, дрожащую плоть живота.

Она не просто кусала — она вгрызалась с животным остервенением, вырывая с хлюпающим звуком рваные куски, пока кузнец в последний раз дернулся в конвульсиях. Сашка, глядя на это с холодным цинизмом, решил, что на этом кровавый пир в сарае должен быть завершен. Он чувствовал, как в груди нарастает странная, звенящая пустота. Деревня была выпотрошена. Не осталось ни одного живого голоса, который мог бы ответить на их зов, кроме их собственного, охрипшего от визга и смеха. Они достигли своего апогея — абсолютной власти над смертью, которая в итоге привела их к абсолютной тишине.

Они вышли из сарая, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Дети брели по улице, оставляя за собой липкие, багровые следы. Теперь они не бежали, не кричали и не соревновались в жестокости. Азарт сменился тяжелой, свинцовой апатией. Колька, чье лицо было заляпано сукровицей и кусками чужого мяса, вдруг остановился и посмотрел на свои руки. Его пальцы были склеены засохшей грязью и кровью, а в углу рта всё еще ощущался металлический привкус человеческой плоти. Он попытался сплюнуть, но из горла вырвался лишь сухой, надсадный кашель.

— Всё, — тихо сказал Сашка, остановившись посреди главной улицы. — Больше никого нет.

Они стояли в центре своего маленького, окровавленного королевства. Вокруг них лежали растерзанные останки людей, которые еще утром были их соседями, учителями и друзьями. Теперь же это были просто груды мяса, которые начали медленно раздуваться на жаре, источая тяжелый, сладковатый запах разложения. Дети переглянулись. В их глазах больше не было того хищного блеска — только странное, пустое недоумение. Они уничтожили всё, что могли, и теперь эта тишина давила на них сильнее, чем любой крик жертвы.

Лена попыталась запеть свою прежнюю песенку, но голос сорвался на хриплый всхлип. Она вдруг вспомнила, как кусала бабу Полю, и почувствовала, как внутри всё сжимается от внезапного, иррационального отвращения. Она посмотрела на Сашку, ожидая, что он отдаст новый приказ, что он укажет цель, но Сашка просто стоял, глядя в пустое небо. Его «скипетр» — тяжелый чугунный утюг — теперь казался ему просто куском холодного, бесполезного металла. Власть над смертью оказалась обманчивой: когда убивать больше некого, власть превращается в абсолютное одиночество.

Они решили вернуться к кладбищу, где всё началось. Это было почти инстинктивное движение — вернуться туда, где смерть была естественной и молчаливой. По дороге они проходили мимо открытых дверей домов, из которых вываливались внутренности их жертв, но дети даже не взглянули на них. Им больше не хотелось кусать, рвать или резать. Они чувствовали, как липкая кровь на их коже засыхает, стягивая кожу жесткой, грязной коркой, которая теперь казалась им не доспехами победителей, а клеймом, которое невозможно смыть.

Когда они достигли старых крестов, солнце окончательно скрылось за лесом, и деревню накрыли густые, синие сумерки. Дети уселись в круг на сухой траве, тяжело дыша и глядя друг на друга. Они были всё еще детьми — в своих рваных шортах и грязных сандалиях, — но внутри каждого из них что-то выгорело дотла. Сашка медленно поднял руку и вытер лицо краем рубашки, размазывая остатки крови по щекам.

— Завтра будет новый день, — прошептал он, и в этом шепоте не было ни надежды, ни радости.

— А кто придет? — спросил Колька, глядя на свои пустые, дрожащие ладони. — Мы же всех...

Они замолчали, осознав, что в этой тишине больше нет места для игры. Они создали мир, где не осталось никого, кроме них самих. Сашка посмотрел на своих товарищей и вдруг почувствовал, как в животе начинает ворочаться тошнота — не от съеденного мяса, а от осознания того, что эта пустота теперь станет их единственным домом.

Вдалеке, у въезда в деревню, послышался звук мотора. Это был редкий случай — кто-то из области решил заехать в этот глухой угол. Машина медленно катилась по главной улице, поднимая столбы пыли. Водитель, вероятно, удивлялся, почему в домах не горит свет и почему на дороге лежат странные, бесформенные кучи, которые он принял за выброшенный мусор или павший скот.

Дети медленно поднялись. В их глазах вспыхнул последний, затухающий огонек азарта. Они переглянулись, и без слов, одним синхронным движением, двинулись в сторону дороги. Они шли медленно, как маленькие тени, скрываясь в высокой траве, сжимая в руках обломки железа и острые камни. Последний живой человек въезжал в их королевство, и они готовились встретить его с той же циничной улыбкой, с которой начали свою игру.

Когда машина остановилась и водитель вышел, чтобы спросить дорогу, Сашка первым выпрыгнул из кустов, прижимая к груди окровавленный скальпель. Он посмотрел на испуганного мужчину, затем на своих друзей, которые уже обступили жертву плотным кольцом, обнажая зубы в хищном оскале. С хлюпаньем и визгом они набросились на него, разрывая плоть в последний раз, чтобы эта кровавая точка окончательно закрыла историю их маленькой деревни.

7

На следующее утро солнце взошло над абсолютно тихим поселком. В сарае кузнеца всё еще качался на крюке остаток человеческого тела, но теперь это не имело значения. Дети, изможденные и пустые, уснули прямо на кладбище, свернувшись калачиком среди старых крестов. Они больше не были детьми и больше не были хищниками. Они стали частью этого пейзажа — застывшим памятником жестокости, которая пожрала сама себя, оставив после себя только запах железа и бесконечное, оглушающее молчание.

Когда через несколько дней в деревню заехала комиссия из района, они обнаружили лишь пустые дома, распахнутые двери и горы обглоданных костей, разбросанных по улицам, словно после визита стаи одичавших псов. Чиновники долго ходили по дворам, недоуменно оглядываясь, не понимая, куда исчезли все люди и почему в воздухе так отчетливо пахнет разложением и старым железом. Они не нашли ни одного живого существа, даже кошки или собаки не бегали по переулкам.

Лишь в самом конце улицы, у ворот старого кладбища, они заметили четыре маленькие фигурки. Дети сидели спиной к дороге, глядя на горизонт. Когда один из мужчин окликнул их, Сашка медленно обернулся. Его лицо было серым, глаза — абсолютно пустыми, а на губах застыла странная, жуткая улыбка. Он посмотрел на приехавших, затем перевел взгляд на свои руки, которые так и не отмылись от багряных пятен.

— Мы закончили играть, — тихо сказал он, и в этот момент в деревне окончательно затих последний звук.

Комиссия в ужасе отпрянула, увидев, что за спинами детей из домов один за одним начинают выпадать обглоданные, истерзанные останки людей, которые больше не могли молчать. История этой деревни была закончена: она превратилась в один большой, безымянный склеп, где детская жестокость стала единственным законом, который в итоге стер с лица земли всё живое.