— Слишком много жира, — прошамкал Колька, выплевывая кусок кожи. — Но мясо нежное, как масло.

Они оставили помощника сельсовета медленно вытекать на бетонный пол, превратив его в бесформенную груду мяса и обрывков одежды. Но теперь, когда в доме председателя не осталось ничего живого, а тишина в деревне стала почти осязаемой, Сашка почувствовал, как внутри него разрастается новая, еще более голодная пустота. Это был не голод в животе, а жажда видеть, как ломается что-то более значимое, чем просто одинокие люди.

— А где все остальные? — спросил Васька, слизывая с пальцев липкую, темную жижу. Он обвел взглядом пустую комнату, и в его глазах вспыхнул недобрый, лихорадочный огонек. — Мы же не всех перекусали. Там, на другом конце, у тракториста и в доме почтальонши еще должны быть кто-то.

Дети вывалились из дома на крыльцо, щурясь от лунного света. Воздух в деревне стал тяжелым, пропитанным металлическим привкусом крови, который теперь казался им самым сладким ароматом на свете. Они больше не бежали, не прятались и не шептались. Они шли медленно, выстраиваясь в один широкий клин, как стая волков, которая уже не просто охотится, а зачищает территорию.

По дороге им встретился старый пес, который, почуяв запах смерти, начал жалобно скулить и пятиться назад. Колька, не сбавляя шага, с резким, коротким смешком прыгнул на собаку, вгрызаясь зубами в её мягкое брюхо. Он не просто убивал животное — он с циничным восторгом вырывал внутренности пса, чувствуя, как горячая кровь брызжет ему на подбородок. Лена присоединилась к нему, с хлюпающим звуком вгрызаясь в горло собаки, и они вдвоем начали рвать труп на части, соревнуясь, кто откусит самый крупный кусок печени.

— Слишком мало мяса в этой псине, — прохрипел Колька, выплевывая клочок шерсти, смешанный с желчью. — Нам нужно что-то покрупнее. Настоящее.

Сашка остановился, глядя в сторону конца улицы, где за густыми зарослями малинника виднелись крыши домов тракториста и нескольких одиноких хозяев. В лунном свете деревня казалась выбеленной, почти призрачной, если не считать черных, как масляные пятна, разводов крови на дороге. Он чувствовал, как в его маленьком теле вибрирует предвкушение. Теперь это не было игрой в войнушку; это была зачистка, где каждая новая жертва была лишь ступенью к какому-то высшему, негласному экстазу.

Они подошли к дому тракториста, который всегда славился своим вспыльчивым нравом и огромными, как бревна, руками. Теперь эта сила казалась Сашке смешной и бесполезной. Он увидел, как в окне задернулась занавеска — кто-то внутри всё-таки догадался запереть дверь и зажечь одну единственную свечу, надеясь, что тьма скроет его присутствие. Дети обступили дом молчаливой стеной. Васька, чьи пальцы стали липкими и темными, с циничным восторгом прижал ухо к стене, слушая, как внутри дрожит человек.

— Он там, — прошептал Васька, и по его лицу скользнула хищная улыбка. — Он боится. Слышите, как он дышит? Как загнанный кабан.

Сашка не стал стучать. Он просто кивнул Лене, и та, издав пронзительный, почти ультразвуковой визг, с разбега влетела в застекленную дверь, выбивая её с грохотом, который эхом разнесся по притихшей улице. Тракторист, массивный мужик с красным лицом и тяжелым взглядом, не успел даже вскрикнуть, как на него навалилась стая маленьких, разгневанных тел. Дети действовали с животной слаженностью: пока Колька и Васька вцепились в его массивные лодыжки, сдирая кожу вместе с кусками плоти, Лена с визгом вгрызлась ему в пах, с циничным восторгом разрывая плоть зубами.

Мужчина рухнул на пол, его огромные руки беспомощно заскребли по доскам, пытаясь оттолкнуть от себя этих окровавленных существ. Сашка медленно подошел к нему, глядя сверху вниз на конвульсии гиганта. Ему доставило особое удовольствие видеть, как этот «сильный человек» теперь напоминает перевернутого жука, чьи конечности бессмысленно дергаются в воздухе. Сашка присел рядом и, не спеша, вогнал скальпель в глазницу тракториста, чувствуя, как лезвие с влажным хлюпаньем проходит сквозь мягкие ткани.

— Глядите, у него в глазах как в лужицах! — закричал Васька, перебивая хрипы умирающего. Он с жадностью вцепился зубами в сочленение плеча и шеи, буквально вырывая кусок мышцы вместе с кожным лоскутом. Он чавкал громко и сосредоточенно, чувствуя, как густое, соленое мясо заполняет его рот. Остальные, подстегнутые этим зрелищем, набросились на тело, словно стая голодных псов. Они не просто убивали — они разбирали мужчину на части, соревнуясь в том, кто сможет вырвать самый крупный кусок плоти своими зубами.

Лена, захваченная азартом, вцепилась в его массивный живот, вгрызаясь в кожу с таким ожесточением, что из раны брызнула темная, почти черная кровь. Она зажмурилась от удовольствия, медленно пережевывая сырую, жилистую плоть, и с хлюпающим звуком выплюнула на пол кусок неперевариваемого жира. Колька в это время с циничным хохотом начал вбивать пальцы в открытую рану на груди, стараясь нащупать бьющееся сердце. Когда он наконец зацепил его, он с резким рывком выдернул какой-то сосуд, и фонтан горячей крови окатил его лицо, превратив его в жуткую, багряную маску.

— Смотрите, оно ещё дёргается! — завизжал Колька, размахивая вырванным куском сосуда, словно победным знаменем.

Они оставили тракториста в прихожей, превратив его массивное тело в бесформенную груду красного мяса, и начали обыскивать дом. В комнате, среди старых газет и запаха дешевого табака, они обнаружили тяжёлый чугунный утюг. Сашка, чьи глаза теперь блестели холодным, почти стеклянным блеском, взял его в руку. Ему больше не хватало простого резаного мяса; ему хотелось чувствовать, как сопротивляется сама материя человеческого тела, как оно меняет форму под давлением.

Выйдя на крыльцо, дети заметили в конце улицы силуэт. Это была старая баба Поля, которая, видимо, вышла на крыльцо, чтобы посмотреть, что за шум поднялся в доме тракториста. Она стояла в своем выцветшем платке, щурилась в темноте и прижимала к груди старую кошку. Она была слишком медленной, слишком хрупкой, и это только раззадорило детей.

— О, смотрите, бабушка пришла нас кормить! — с циничным смешком выкрикнула Лена, впрыгивая в пыль дороги.

Баба Поля не успела даже вскрикнуть, как стая маленьких теней накрыла её, словно внезапный летний ливень. Васька, ведомый животным азартом, первым вцепился в её костлявую лодыжку, сдирая кожу до самой кости одним резким рывком зубов. Старуха охнула, её кошка с шипением вырвалась из рук, но Колька, не дав животному сбежать, наступил на него тяжелым ботинком, с хрустом раздавив грудную клетку. Он даже не посмотрел на умирающее животное — его целью была плоть, которая еще теплилась жизнью.

Лена, чьи волосы слиплись от засохшей крови, с циничным восторгом вцепилась в шею бабы Поли. Она не просто кусала — она вгрызалась глубоко, стараясь вырвать кусок с сонным, дряблым мясом. Старуха пыталась что-то прохрипеть, её пальцы судорожно скребли по сухой земле, но дети облепили её, как рой голодных насекомых. Они воспринимали её тело не как человеческое, а как ветхий, дряхлый плод, который так весело ломать и раздирать на части.

Сашка стоял чуть поодаль, чувствуя, как тяжелый чугунный утюг в его руке становится продолжением его воли. Он наблюдал за тем, как Васька с чавканьем вырывает кусок из её плеча, а Лена, захлебываясь в смехе, пытается выгрызть часть уха старухи. Это было похоже на пир, где главным блюдом была не еда, а само ощущение абсолютного, неконтролируемого доминирования.

— Слишком сухая, как старая вобла! — выкрикнул Колька, выплевывая на землю серый, безвкусный лоскут кожи.

— Вобла так вобла, а вот этот утюг — настоящая печать! — выкрикнул Сашка, и с размаху обрушил тяжелый чугун на лицо бабы Поли.

Раздался глухой, влажный хруст, и голова старухи вжалась в сухую землю, превратившись в бесформенную массу из костей и лоскутов кожи. Дети замерли на мгновение, завороженно глядя, как из-под края чугунного дна медленно вытекает густая, темная жижа. Этот звук — звук окончательного разрушения — вызвал у них новый приступ неистового, почти экстатического смеха. Они начали прыгать вокруг трупа, как языческие жрецы, выкрикивая циничные шутки о том, что теперь бабушка «наконец-то замолчала».

Лена, чьи пальцы были по локоть в крови, вдруг заметила в окне соседнего дома слабый отблеск света. Кто-то там, за занавесками, наблюдал за ними, и этот человек, судя по прерывистому дыханию, которое доносилось даже до улицы, был парализован ужасом. Дети переглянулись. Охотничий азарт вспыхнул с новой силой; они чувствовали себя не просто убийцами, а хозяевами этой земли, где каждый живой звук был лишь сигналом к началу новой, еще более жестокой игры.

— Глядите, там кто-то играет в прятки! — провизжал Колька, слизывая с губы сгусток крови бабы Поли. — Давайте найдем его и накажем за то, что он не позвал нас играть!

Они двинулись к дому с зашторенным окном, не спеша, наслаждаясь каждым своим шагом по раскаленной, пропитанной железом земле. Это был дом старого часовщика, человека тихого и замкнутого, который годами не выходил за пределы своего забора. Для детей он был идеальной целью: одинокий, слабый и, как они чувствовали, до смерти напуганный. Сашка шел впереди, сжимая в руке тяжелый чугунный утюг, который теперь стал его скипетром в этом королевстве плоти и криков.

— Прячься-прячься, мы всё равно найдем! — запела Лена тонким, почти ангельским голосом, который в сочетании с ее окровавленным лицом выглядел особенно жутко.

Они ворвались в дом без стука, выбив дверь одним мощным толчком. Внутри пахло старой пылью и машинным маслом. Часовщик, сжавшись в комок под массивным дубовым столом, пытался забиться в самый угол, прикрывая лицо трясущимися руками. Васька, не теряя времени, с диким визгом прыгнул на мужчину, вцепляясь зубами в его колено. Он не просто кусал — он с циничным остервенением рвал плоть, выдирая куски кожи вместе с обрывками брюк. Часовщик закричал, но этот крик был мгновенно заглушен Колькой, который, с разбегу запрыгнув мужчине на спину, вгрызся ему в шею, с хлюпающим звуком вырывая массивный кусок мышцы.

Лена с восторгом наблюдала за процессом, а затем, словно в азартном порыве, навалилась на живот жертвы. Она начала с жестоким любопытством «исследовать» его тело, вгрызаясь зубами в мягкие ткани живота, вырывая полоски кожи, как если бы это была дешевая ткань. Она чавкала громко, с наслаждением пережевывая сырое мясо, и в ее глазах светилось абсолютное, чистое торжество. Сашка же, медленно подходя к лицу мужчины, решил добавить в игру немного «инструментального» творчества.

Сашка заметил на рабочем столе часовщика набор тонких прецизионных отверток и маленькие железные щипцы для сборки механизмов. С циничным блеском в глазах он оттолкнул Лену от живота жертвы и, присев рядом с лицом мужчины, аккуратно, почти нежно, вставил один из острых зажимов в ноздрю часовщика. Он медленно сжал инструмент, чувствуя, как хрустит хрящ, и с наслаждением наблюдал, как из глаз мужчины брызнули слезы от невыносимой, концентрированной боли.

— Смотрите, он плачет! — закричал Колька, который в это время с животным остервенением вгрызался в локоть мужчины, пытаясь зубами добраться до сустава. — Сашка, сделай так, чтобы он запел!

Сашка не ответил. Он сосредоточенно начал «ремонтировать» лицо часовщика, используя инструменты как иглы для вышивания. Он с холодным любопытством вбивал стальные стержни в мягкие ткани щек и век, фиксируя кожу к поверхности стола. Часовщик пытался кричать, но его голос превратился в булькающий хрип, так как Васька, в порыве азарта, вцепился зубами в гортань, вырывая с влажным хлюпаньем кусок плоти вместе с обрывком трахеи. Дети вокруг него визжали от восторга, воспринимая эти звуки как музыку своей абсолютной власти.

Лена, которой стало скучно просто кусать живот, решила устроить «конкурс». Она схватила за край один из длинных, засаленных фартуков часовщика и, навалившись всем весом, начала с силой дергать его вверх, одновременно вгрызаясь зубами в пах мужчины. Она рвала плоть с таким ожесточением, что по комнате разнесся резкий запах мочи и крови. Колька, не желая отставать, вцепился зубами в большой палец ноги часовщика и, с сильным рывком назад, буквально вырвал ноготь с корнем, закричав от восторга: «Смотрите, какая длинная жила пошла!»

Сашка, наблюдая за этим хаосом, почувствовал, что инструменты часовщика слишком мелкие для его амбиций. Он поднялся, оставив зафиксированное к столу лицо жертвы, и медленно обвел взглядом комнату. Его внимание привлек массивный напольный механизм с тяжелым маятником, который все еще мерно тикал, отсчитывая секунды в этом морге. С циничным оскалом Сашка решил, что время для этой деревни должно остановиться. Он приказал детям перетащить обмякшее, истерзанное тело часовщика к маятнику.

Они волокли его по полу, оставляя за собой густой, слизистый след. Васька, который всё ещё сжимал в зубах кусок гортани, чавкал на ходу, разбрызгивая слюну и кровь на старые паркетные доски. Когда тело оказалось у часов, Сашка с холодным энтузиазмом приказал прижать руку мужчины к движущемуся маятнику. Сначала медленные удары тяжелого металла лишь сдирали кожу, но когда Сашка навалился сверху, прижимая запястье жертвы к механизму, раздался первый сочный хруст.

— Ой, смотри, как оно режет! Словно колбасу в магазине! — завизжала Лена, припадая к самой ране, чтобы слизать свежую, теплую кровь прямо с металла.

Они начали соревноваться, кто сможет засунуть в зазоры маятника больше плоти. Колька с диким хохотом заталкивал туда пальцы часовщика один за другим, наслаждаясь тем, как механизм с влажным хлюпаньем перемалыет суставы. Дети визжали, прыгали вокруг, воспринимая агонию мужчины как забавный аттракцион. Васька, в порыве экстаза, вцепился зубами в открывшуюся рану на руке, буквально вырывая кусок мышцы вместе с обрывками сухожилий, и с гордостью продемонстрировал его остальным, размахивая им, как окровавленным флагом.

5