— Смотрите, у него в глазах всё еще что-то есть! — закричал Колька, хватая мужчину за волосы и задирая его голову вверх. — Он хочет, чтобы мы его пожалели!

С этими словами Колька с диким, животным оскалом вгрызся в глазницу секретаря, буквально вырывая глазное яблоко вместе с соединительной тканью. Он не стал его глотать сразу, а с идиотским восторгом показал его остальным, демонстрируя, как слизистая оболочка дрожит в его пальцах. Васька, видя этот триумф, с разбегу прыгнул на живот мужчины, вгрызаясь зубами в мягкую ткань живота сквозь рубашку, и начал рвать ткань и плоть вместе, чавкая и захлебываясь в потоке крови, которая залила весь ковролин в кабинете.

Они продолжали «играть» с секретарем еще долго, соревнуясь в том, кто сможет оставить на его теле самую глубокую или необычную рану. Сашка использовал скальпель, чтобы аккуратно, почти с любовью, вырезать из груди мужчины небольшой квадрат кожи, который он затем с любопытством разглядывал на свет лампы. Они смеялись, обсуждая, насколько человек на самом деле состоит из жидкости, когда из распоротого живота посыпались петли кишечника. Васька, с идиотским хихиканьем, начал перебирать их руками, словно это были какие-то странные, скользкие ленты, прежде чем вцепиться в одну из них зубами.

— Фу, какая гадость, — выплюнул Васька, вытирая рот тыльной стороной ладони, но в его глазах всё еще плясали искры безумного восторга. — Секретарь оказался невкусным, как старый башмак.

Они оставили истерзанный труп в кабинете, даже не потрудившись убрать разбросанные кишки, которые теперь напоминали в лунном свете странные, бледно-розовые гирлянды. Сашка медленно шел по коридору, слушая, как его ботинки чавкают по лужам крови. Он чувствовал себя не просто ребенком, а маленьким богом, который только что решил, кому жить, а кому превращаться в мясной фарш. Его внимание привлек приглушенный звук из конца коридора — кто-то в самом дальнем помещении, где хранились архивы, всё еще пытался дышать.

— Слышите? — прошептал Сашка, и остальные замерли, как стая голодных волков. — Там кто-то остался.

Они двинулись на звук, синхронно и бесшумно. В архиве, забившись за массивный железный шкаф с папками, сидел молодой помощник председателя, совсем еще мальчишка, едва старше самого Сашки. Его лицо было белым, как мел, а в глазах застыл такой первобытный ужас, что дети на мгновение остановились, любуясь этим выражением. Помощник пытался зажать рот рукой, чтобы не выдать себя всхлипом, но Колька с диким визгом прыгнул вперед, сбивая его с ног.

— Ой, смотрите, какой он маленький! — заверещала Лена, с любопытством тыкая пальцем в дрожащее колено помощника. — Он почти как мы!

Этот факт не вызвал у детей ни капли сочувствия; напротив, он разжег в них еще более изощренный азарт. Разница в возрасте была ничтожной, и это делало процесс уничтожения похожим на состязание в силе. Колька, не дав парню опомниться, с силой вцепился ему в щеку, стараясь вырвать кусок плоти вместе с кожей. Помощник закричал — тонко, надрывно, — и этот звук стал для группы сигналом к началу общего нападения. Васька с разбегу прыгнул ему на грудь, придавливая к холодному бетону пола, и с хлюпаньем вгрызся в его шею, стараясь добраться до пульсирующей жилки.

Сашка, сохраняя ледяное спокойствие, достал скальпель. Он не спешил. С циничным удовольствием он начал медленно, миллиметр за миллиметмом, надрезать кожу на предплечье парня, наблюдая, как из тонкого разреза медленно выступает ярко-алая кровь.

— А если так? — прошептал Сашка и резко, с резким рывком, провел лезвием вглубь, обнажая белое сухожилие.

Помощник забился в конвульсиях, его глаза выкатились из орбит, а из горла вырвался клокочущий хрип. Дети вокруг него зашлись в восторженном хохоте. Лена, увидев открывшуюся рану, с животной жадностью припала к ней, вылизывая теплую кровь с его руки, словно кошка, нашедшую сливки.

— Давай, вырывай ему палец! — скомандовал Сашка, указывая на руку, которая всё еще судорожно скребла по полу.

Колька, с диким оскалом, обхватил указательный палец жертвы своими зубами. Он сжал челюсти с такой силой, что послышался отчетливый, сухой хруст кости. Парень издал звук, похожий на свист сломанного чайника, и обмяк. Но дети не остановились. Они начали соревноваться, кто из них сможет оставить на теле этого «почти ребенка» самую уродливую метку. Васька, с чавканьем вгрызаясь в его бедро, пытался вырвать кусок мышцы, пережевывая его с видом истинного гурмана, пробуя на вкус разницу между жиром и плотью.

Когда тело помощника окончательно перестало дергаться, превратившись в бесформенный ком из рваной ткани и мяса, в архиве воцарилась странная, звенящая тишина. Дети тяжело дышали, их маленькие груди вздымались, а лица, перепачканные в багровой смеси крови и слизи, светились первобытным торжеством. Сашка медленно вытер скальпель о край железного шкафа, чувствуя, как внутри него перегорает остаток прежнего детского любопытства, уступая место холодному, расчетливому голоду.

— Скучно стало, — внезапно произнес Васька, выплевывая на пол клочок серого хряща. — Тут больше никого нет.

Они вышли из здания сельсовета, оставляя за собой шлейф из разбросанных документов и окровавленных тел. Ночная деревня теперь казалась им огромным игровым полем, где каждая запертая дверь была лишь временным препятствием, а каждый всхлип за стеной — приглашением к новой резне. Они шли по главной улице, и лунный свет подчеркивал их облик: маленькие фигуры в грязных шортах и майках, похожие на демонов из старых сказок, с руками по локоть в засохшей крови.

— Глядите, там в окне что-то шевелится! — закричала Лена, указывая на старый дом на краю деревни, где жила одинокая старуха-травница, которую все считали сумасшедшей.

— Бабка-помешанная! — радостно взвизгнул Колька, припрыгивая на месте. — Она же говорит с птицами, прикиньте? Давайте проверим, как она заговорит, когда мы ей глотки перегрызем!

Они обступили дом старухи, который утопал в зарослях одичавшего малинника и крапивы. Окна были занавешены старыми, пожелтевшими кружевами, сквозь которые пробивался слабый свет керосиновой лампы. Дети не стали стучать — они ворвались внутрь с диким, синхронным воплем, выбив ветхую дверь с петель. Внутри пахло сушеными травами, старым деревом и чем-то приторно-сладким, напоминающим гниение. Старуха, сгорбленная и сухая, как ветка старой яблони, сидела в кресле-качалке, медленно поворачивая голову в их сторону. Её глаза, затянутые бельмами, смотрели куда-то сквозь них.

— Ой, какие гости... — проскрипела она, даже не испугавшись. — А вы что такие красные, деточки? В ягоды ходили?

Лена, не выдержав этого спокойствия, с диким оскалом прыгнула на старуху, сбивая её с кресла. Старуха с глухим стуком повалилась на пол, и дети облепили её, как стая голодных клещей. Лена, с циничным восторгом, вцепилась зубами в её сморщенную шею. Кожа была как пергамент — сухая и ломкая. С хрустом, похожим на звук рвущейся старой бумаги, Лена вырвала кусок плоти, но тут же брезгливо выплюнула его.

— Фу, какая она сухая! — скривилась Лена, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Как старая вобла, только воняет наволочкой!

Сашка, глядя на беспомощно дергающуюся старуху, почувствовал, что обычного разрывания плоти теперь мало. Ему хотелось чего-то более структурного, почти архитектурного. Он схватил с полки тяжелую чугунную ступку, в которой бабушка-травница перетирала свои коренья, и с глухим, влажным звуком обрушил её на колено старухи. Раздался сухой треск — кость в её возрасте была пористой и лопнула, как сухая ветка. Старуха даже не закричала, только издала какой-то сиплый, свистящий звук, похожий на выдох старого кузнечного меха.

Колька, не желая отставать, вцепился в её сморщенную руку, пытаясь вырвать пальцы один за другим, словно вытягивал сорняки из грядки. Он с циничным восторгом обнаружил, что кожа на пальцах отслаивается целыми пластами, как старая краска с забора. С диким визгом он вгрызся в её запястье, стараясь дотянуться до сухожилий, и начал с жадностью пережевывать их, ощущая на языке странный привкус старых лекарств и пыли. Васька тем временем, обхватив голову старухи, начал с размаху бить её лицом об облупившийся дощатый пол, превращая лицо женщины в кровавое месиво из хрящей и зубов.

— Глядите, у неё в пузе что-то булькает! — закричал Васька, с разбегу прыгнув на живот жертвы.

Васька с диким восторгом вцепился зубами в старую, дряблую кожу живота старухи, буквально вырывая из неё кусок, похожий на грязную тряпку. Он чавкал с таким ожесточением, что из его рта вылетала розовая пена, смешанная с остатками её желчи и старых лекарств. Лена, не желая оставаться в стороне, схватила тяжелую медную кастрюлю с каким-то отваром и с размаху обрушила её на грудную клетку старухи. Послышался сухой, отчетливый треск ломающихся ребер, и из горла женщины вырвался последний, клокочущий хрип, который дети приняли за смешную шутку.

— Глядите, она как старая кукла разваливается! — завизжал Колька, хватая старуху за ноги и с силой дергая их в разные стороны.

Они начали соревноваться в том, кто сможет оставить на теле этой «сухой воблы» самую уродливую метку. Сашка, чьи глаза теперь горели холодным, почти исследовательским интересом, взял скальпель и начал методично, слой за слоем, вскрывать кожу на её бедрах, обнаруживая пористые, серые кости. Он с циничным любопытством вгрызся в открывшуюся плоть, пробуя на вкус старую, безвкусную мышцу, и с брезгливым видом выплюнул её, осознав, что пожилые люди на вкус напоминают сырую кожу старого ботинка.

Когда тело старухи превратилось в бесформенное месиво из костей и тряпья, в доме воцарилась тишина, прерываемая только тяжелым дыханием детей. Они стояли посреди разгромленной комнаты, окруженные запахом крови и сухих трав. Их одежда теперь была настолько пропитана багрянцем, что казалась черной в неверном свете луны. Сашка медленно обвел взглядом комнату и заметил в углу старое зеркало в массивной раме. Он подошел к нему и увидел свое отражение: маленькое, окровавленное лицо с безумным оскалом и глаза, в которых больше не осталось ничего человеческого.

— Смотрите, какие мы красивые! — закричала Лена, прислонившись лбом к холодному стеклу зеркала. Она с упоением рассматривала свою щеку, по которой стекала густая, уже начавшая сворачиваться струйкой кровь старухи. — Мы как настоящие воины из книжек, только всё по-настоящему!

Сашка не ответил. Он смотрел на своё отражение и чувствовал, как внутри него пульсирует странная, тёмная энергия. Ему больше не хватало простого убийства — это стало слишком привычным, почти рутинным действием. Ему хотелось масштаба. Он медленно повернулся к остальным, чьи лица в полумраке дома казались масками из красного воска.

— В центре деревни всё ещё горят окна в доме бывшего председателя, — тихо произнёс Сашка, и его голос теперь звучал с какой-то пугающей, взрослой хрипотцой. — Там, наверное, остались вещи, которые нам пригодятся. И, может быть, кто-то ещё забрел туда переждать ночь.

Они вышли из дома травницы, оставляя за собой растерзанные останки, которые теперь были неотличимы от груды старого тряпья. Ночная деревня дышала тишиной, но эта тишина была обманчивой — она была наполнена запахом железа и страха. Дети шли по дороге, перепрыгивая через лужи крови, которые оставались от их предыдущих «забав». Васька, засыпав рот кусками плоти старухи, продолжал чавкать с каким-то механическим упорством, пробуя на вкус разные части её иссохшего тела, словно дегустируя странное, невкусное блюдо.

Дом бывшего председателя теперь напоминал алтарь их кровавого культа. Внутри всё ещё пахло дорогим парфюмом проверяющего и старым деревом, но теперь к этому примешивался густой, тяжелый аромат разложения. Сашка медленно шел по коридору, волоча за собой скальпель, который с противным скрежетом резал линолеум. Он остановился перед массивным дубовым шкафом, где хранились документы и печати. С циничным смешком он вывалил всё содержимое на пол, но его внимание привлек не архив, а странный звук, доносившийся из подпола — приглушенный, надсадный всхлип.

— Глядите-ка, у нас тут кролик забился в нору! — заверещал Колька, с азартом раздвигая старые ковры, прикрывавшие люк в подвальное помещение.

Там, в тесноте и темноте, забившись в угол между бочками с соленьями, сидел молодой парень-помощник из сельсовета, который каким-то чудом выжил после первой атаки, но был тяжело ранен. Его лицо представляло собой кровавую маску, а одна рука была неестественно вывернута. Увидев приближающихся детей, он попытался отползти, но Васька, с животной быстротой, прыгнул сверху, прижимая его к сырому бетону. Не говоря ни слова, Васька вцепился зубами в открытую рану на плече парня, с хлюпаньем вырывая кусок живого мяса.

Лена, увидев, как парень забился в конвульсиях от невыносимой боли, решила добавить «красок». Она схватила тяжелую чугунную сковороду, оставленную на кухне, и с размаха обрушила её на его пальцы, методично раздавливая каждую фалангу с сухим, отчетливым хрустом.

— Один, два, три... считаем косточки! — приговаривала она, хихикая и глядя, как парень пытается закричать, но из его раздробленного горла вырывался лишь булькающий хрип.

Сашка присел на корточки, глядя сверху вниз на всхлипывающего парня. В его взгляде не было ни капли сочувствия — только холодный расчет хищника, который изучает, сколько еще жизни осталось в добыче. Он медленно вытянул из кармана скальпель, кончик которого всё еще был забит серыми ошметками плоти старухи-травницы.

— Считать косточки — это скучно, Лена, — протянул Сашка, и его голос прозвучал неестественно спокойно. — Давай проверим, как он будет петь, если мы превратим его в музыкальный инструмент.

Он резко вогнал лезвие скальпеля в пах парня, медленно и с циничным удовольствием проводя разрез вверх, к пупку. Помощник сельсовета выгнулся дугой, издав звук, напоминающий свист закипающего чайника. Колька, завороженно наблюдая за тем, как из раны вываливаются скользкие, розовые петли кишечника, с восторгом вскрикнул и, не дожидаясь команды, прыгнул вперед. Он вцепился зубами в обнажившуюся плоть бедра парня, с силой рванув кусок мышцы. Он жевал медленно, с каким-то почти эстетическим наслаждением, чувствуя, как теплая, соленая кровь смешивается со слюной.