Когда в доме наступила тишина, прерываемая лишь чавканьем и детским шепотом, они вспомнили про дом почтальонши. Оказалось, что к тете Вале зашел её племянник, городской парень, приехавший на выходные. Он сидел в гостиной, не подозревая, что весь мир вокруг него превратился в скотобойню. Когда дети ворвались в комнату, он даже не успел встать с дивана. Лена, с самым невинным выражением лица, прыгнула ему на грудь и, прежде чем он успел что-то сказать, с хрустом вгрызлась в его кадык.

Племянник почтальонши дернулся, пытаясь сбросить с себя маленькую девочку, но Лена вцепилась в его горло с яростью голодного зверя. Она не просто кусала — она рвала плоть, стараясь вырвать гортань одним резким движением. Пока мужчина хрипел, в попытке вдохнуть через раздробленный кадык, Васька и Колька облепили его ноги. Они действовали как стая, синхронно вгрызаясь в его икры и щиколотки, сдирая кожу вместе с кусками мышц. Городской парень, до этого момента считавший деревню скучным местом для отдыха, теперь с ужасом смотрел на своих палачей — маленьких, залитых кровью существ, чьи глаза светились первобытным, холодным восторгом.

Сашка подошел к нему медленно, перебирая пальцами лезвие ножа. Он заметил, что мужчина пытается что-то прошептать, и, с циничной усмешкой, наступил ему на пальцы рук, с хрустом раздавливая фаланги. Этот звук — сухой щелчок ломающейся кости — вызвал у детей новый приступ смеха. Они начали соревноваться, кто сможет откусить самый большой кусок от его бедра, обмениваясь шутками о том, что «городские совсем мягкие». Лена, отстранившись от горла, с хлюпающим звуком вгрызлась в его щеку, вырывая кусок мяса вместе с частью челюсти. Она зажмурилась, медленно пережевывая плоть, и одобрительно кивнула остальным.

Когда племянник окончательно затих, превратившись в обрубок человеческого тела, дети не почувствовали удовлетворения. Напротив, этот очередной труп лишь разжег в них жажду чего-то более масштабного. Они вышли из дома почтальонши, оставляя за собой кровавый след на белых стенах. Ночная тишина деревни теперь казалась им огромным, пустым холстом, который они должны были закрасить красным. Сашка остановился посреди дороги, вдыхая тяжелый, металлический запах ночи. Он чувствовал, как его маленькое сердце бьется в ритме с сердцами его товарищей — один мощный, жестокий пульс на всю группу.

— Смотрите, — прошептал Колька, указывая на дальний край деревни, где за высоким забором находился дом местного фельдшера. — Там свет горит в окне. Он, наверное, думает, что он в безопасности, потому что он врач.

Они двигались к дому фельдшера не скрываясь, а с каким-то торжественным вызовом. Сашка шел впереди, размашисто размахивая ножом, словно скипетром в своем маленьком, кровавом королевстве. Васька, чье лицо теперь напоминало маску из фильма ужасов из-за слоев запекшейся крови, обгонял остальных, вприпрыжку перепрыгивая через лужи грязной воды. Для них эта прогулка превратилась в парад победителей; каждый шаг по пыльной дороге деревни теперь казался им утверждением своей абсолютной власти над плотью и смертью.

Фельдшер, мужчина средних лет с усталыми глазами, в этот момент сосредоточенно заполнял отчеты. Он услышал странный шум у двери — не стук, а какое-то скрежетание, будто по дереву водили когтями. Когда он открыл дверь, чтобы прогнать случайного шутника, на него вывалилась стая маленьких, пахнущих железом существ. Прежде чем он успел осознать, почему дети выглядят так, будто только что вышли из мясорубки, Лена с визгом прыгнула ему на плечи, вцепляясь зубами в его ухо. Она не просто укусила — она рванула голову мужчины в сторону, с хлюпающим звуком вырывая кусок хряща вместе с кожей.

Фельдшер рухнул на порог, пытаясь отбиться от маленьких рук, которые с циничной точностью начали вгрызаться в его ноги. Васька, с диким хохотом, вцепился в его голень, буквально обгладывая кость, стараясь добраться до самого сухожилия. Колька тем временем нашел в прихожей тяжелую медную подставку для зонтов и начал с методичным удовольствием вбивать её в живот врача, наблюдая, как тот выплевывает сгустки темной крови. Сашка стоял рядом, глядя на агонизирующего мужчину с холодным, почти профессиональным любопытством.

— Глядите, он пытается дышать! — радостно закричал Колька. — Смотрите, как смешно дергается!

Сашка, не отведя взгляда от дергающегося тела, вдруг вспомнил про инструменты, которые видел в доме аптекаря. Он решил, что простого избиения и укусов теперь мало — им нужно было что-то более изощренное. Он приказал остальным затащить фельдшера в его же смотровой кабинет, где на стенах висели анатомические плакаты с изображением мышц и органов. Это выглядело иронично: нарисованный человек на плакате и живой, истекающий кровью мужчина на полу, которого теперь обступили маленькие, жадные хищники.

Лена, чьи зубы всё еще были окрашены в багряное, с циничным восторгом обнаружила на столе набор стерильных зажимов и скальпели. Она схватила один из инструментов и, хихикая, начала медленно «исследовать» бедро фельдшера, срезая тонкие, почти прозрачные полоски кожи. Она делала это с таким усердием, словно была прилежной ученицей на уроке биологии, только вместо учебника у неё была живая, кричащая плоть. Васька в это время, не выдержав, вцепился зубами в открытую рану на ноге мужчины, с чавканьем вырывая кусок мышцы, который он тут же с удовольствием проглотил, зажмурившись от этого запретного, солоноватого вкуса.

— Смотрите, у него тут всё красное! — закричал Колька, который в этот момент с силой вбивал пальцы в открытую рану на животе фельдшера, стараясь нащупать что-то внутри. — Сашка, давай посмотрим, что у него там внутри, как в коробке с игрушками!

Сашка, чьё лицо стало абсолютно непроницаемым, взял скальпель. Он начал делать глубокий, уверенный надрез вдоль грудной клетки, наслаждаясь тем, как человек под ним извивается в конвульсиях, пытаясь вдохнуть. Каждый вдох фельдшера сопровождался булькающим звуком, который дети находили чрезвычайно забавным. Они облепили его, как рой голодных насекомых, соревнуясь в том, кто сможет нанести самый глубокий укус или самый болезненный разрез. Смех детей, тонкий и звонкий, переплетался с хрипами умирающего, создавая жуткую симфонию в стерильной тишине кабинета.

Когда фельдшер окончательно затих, превратившись в распоротую оболочку, дети почувствовали странный прилив бодрости. Они не были измотаны; напротив, ощущение абсолютного всемогущества действовало на них как самый сильный стимулятор. Сашка, вытирая окровавленный скальпель о белую простыню, обвел взглядом своих товарищей. Лена сидела на полу, облизав пальцы, а Васька с жадностью дожевывал кусок чужой плоти, глядя на мир затуманенным, но счастливым взглядом.

— Мало, — коротко бросил Сашка. — Деревня еще не вся наша.

Они вышли из кабинета, оставляя за собой комнату, которая теперь напоминала скотобойню в анатомическом театре. Ночной воздух стал холодным, но дети этого не замечали — их тела разогревались от адреналина и безумного восторга. По дороге к центру поселения они заметили, что несколько домов стоят с открытыми дверями. Кто-то в панике пытался бежать, кто-то просто не успел закрыться. Для детей это было похоже на прогулку по супермаркету, где каждый встречный был бесплатным товаром, который можно было ломать, рвать и есть.

В одном из таких дворов они наткнулись на местную учительницу, которая в ужасе сжалась в комок за бочкой с водой. Она пыталась прикрыть рот ладонями, чтобы не закричать, но Васька, почуявший её запах, прыгнул на неё сзади с неожиданной ловкостью. Он не стал использовать нож — он просто вцепился зубами в её шею, с силой рвущим кожу и мышцы. Учительница издала лишь один короткий, сдавленный звук, прежде чем Лена и Колька навалились на неё сверху. Они действовали синхронно, как отточенный механизм: пока один зажимал ей руки, другой с циничным удовольствием вгрызался в её живот, вырывая куски одежды вместе с кожей.

Сашка стоял над учительницей, наблюдая за тем, как она делает свои последние, судорожные попытки вдохнуть. Его взгляд упал на её очки, которые сдвинулись набок и заляпались кровью. С холодным, почти исследовательским любопытством он наступил на стеклянную линзу, слушая, как она с тихим хрустом лопается под подошвой его ботинка. Этот звук стал сигналом для остальных: они начали соревноваться, кто сможет выгрызть более крупный кусок из её плеча. Лена, чьи губы теперь были плотно сжаты в кровожадном оскале, с чавканьем отрывала полоску плоти, пережевывая её с видом истинного гурмана, нашедшего редкое лакомство.

— Пошли к центру, к сельсовету, — скомандовал Сашка, когда тело учительницы превратилось в бесформенное, обглоданное месиво. — Там сейчас все спрятались. Они думают, что если запрутся в каменных стенах, то мы их не найдем.

Они двигались к центру деревни, и их походка стала еще более уверенной, почти торжественной. Теперь они не просто убивали — они очищали пространство под свою новую, жестокую волю. По дороге они заметили, что из некоторых окон доносятся приглушенные всхлипы. Это возбуждало их. Колька, смеясь, начал забегать в каждый двор, просто чтобы проверить, заперта ли дверь, и если она поддавалась, он с диким визгом врывался внутрь, обрушиваясь на любого, кто оказывался на его пути, словно маленький, обросший кровью хищник.

Когда они достигли площади перед сельсоветом, луна вышла из-за облаков, освещая дорогу, которая теперь была усеяна обрывками одежды, пятнами крови и разбросанными вещами. В одном из домов, где жила местная библиотекарша, дети обнаружили открытую форточку. Васька, не теряя ни секунды, залез внутрь, и через мгновение из дома раздался пронзительный крик, который тут же сменился булькающим хрипом. Остальные ворвались следом. Они застали женщину в постели; она даже не успела вскрикнуть, когда Лена с разбегу прыгнула ей на лицо, вцепляясь зубами в её щеку и буквально вырывая кусок кожи вместе с мышцами.

Библиотекарша дернулась, пытаясь сбросить Лену, но девочка вцепилась в её лицо с животной хваткой, не разжимая челюстей, пока плоть не начала отделяться с противным, влажным звуком. Колька и Васька, запрыгнув на кровать, начали с циничным восторгом «расчищать» пространство, вгрызаясь в предплечья женщины и вырывая куски кожи, словно очищая фрукт от кожуры. Сашка стоял в ногах, наблюдая за этим с холодным, почти скучающим выражением лица. Он заметил на прикроватном столике тяжелую стеклянную пепельницу и, взяв её, с коротким, сухим смешком обрушил её на лоб женщины. Стеклянный бой впился в кожу, и дети, завидев новые кровоточащие ранки, с азартом начали их зализывать, перебивая это дело короткими, жестокими ударами маленьких кулачков по глазам и губам жертвы.

Когда тело библиотекарши превратилось в обглоданное, изуродованное месиво, дети, переглянувшись, решили, что эта комната слишком тесная для их амбиций. Они вышли на улицу, чувствуя, как ночной воздух, пропитанный запахом железа и смерти, бодрит их. Теперь их целью был сам сельсовет — массивное кирпичное здание, где, по их мнению, могли спрятаться последние «взрослые», решившие, что за толстыми стенами они будут в безопасности. Они шли по центру деревни, и их смех, тонкий и звенящий, разносился в тишине, создавая контраст с кровавым хаосом, который они оставили за спиной.

У входа в здание они обнаружили сторожа, который в панике пытался запереть массивную дверь на засов. Васька, проявив неожиданную прыть, скользнул под его руку и с диким визгом вцепился в его икру, буквально вырывая кусок мышцы вместе с кожей. Сторож вскрикнул и рухнул на колени, но не успел даже осознать, кто на него напал. Лена и Колька облепили его с двух сторон, словно голодные псы, синхронно вгрызаясь в его бедра и живот. Сашка, используя скальпель, начал методично прорезать линию вдоль шеи мужчины, наслаждаясь тем, как кровь теплыми струями заливает его собственные маленькие ладони.

— Смотрите, он как рыба на песке! — закричал Колька, вбивая пальцы в открытую рану на груди сторожа. — Сашка, давай проверим, как бьется его сердце!

Сашка с холодным энтузиазмом согласился. Он с силой прижал ладонь к груди обмякшего сторожа, чувствуя, как под кожей бешено, в последний раз, колотится сердце. С циничным смешком он вогнал скальпель глубоко в грудную клетку, прямо между ребрами, и с неожиданной для ребенка силой рванул лезвие вниз. Сторож издал клокочущий звук, и из раны выплеснулась густая, темная пена. Дети, облепившие жертву, с восторгом наблюдали за этим «экспериментом», а Васька, не удержавшись, вгрызся в открывшуюся рану, с чавканьем пробуя на вкус еще теплую, пульсирующую плоть.

4

Они вошли в здание сельсовета, не спеша, как хозяева, зашедшие в свой собственный дом. Внутри пахло старой бумагой, пылью и застоявшимся табаком, но этот запах быстро сменился металлическим ароматом свежей крови, которую дети принесли на своих одеждах и лицах. В коридорах было темно, лишь редкие лампы под потолком отбрасывали желтоватый, болезненный свет. Они слышали, как за закрытыми дверями кабинетов кто-то всхлипывает, как дрожат руки, пытающиеся задвинуть тяжелые дубовые засовы. Для детей эти звуки были подобны музыке, предвещающей начало нового, самого интересного этапа игры.

— Кто здесь? — прошептала Лена, прижимаясь ухом к двери одного из кабинетов. — Слышите? Он там дрожит, как маленький зайчик!

Она вдруг с разбегу врезалась в дверь, и та, не выдержав удара, распахнулась. Внутри, за массивным столом, забился в угол секретарь сельсовета. Он пытался прикрыться папкой с документами, но дети набросились на него с такой яростью, что он даже не успел закричать. Колька, с диким визгом, вцепился ему в палец, буквально вырывая ноготь вместе с куском мяса, в то время как Лена с энтузиазмом начала обгладывать его ухо, с хлюпаньем отрывая куски хряща. Сашка, стоя над ними, с холодным любопытством наблюдал за тем, как секретарь пытается что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывались лишь кровавые пузыри.

Сашка, наблюдая за тем, как секретарь задыхается в собственной крови, вдруг почувствовал, что простого убийства уже недостаточно. Ему хотелось превратить этот кабинет в настоящий театр анатомии. Он схватил со стола тяжелую металлическую линейку и с размаху обрушил её на кисть руки мужчины, превращая кости в труху. Секретарь издал тонкий, почти свистящий звук, но дети лишь рассмеялись, оценивая звук этого хруста как удачную музыкальную ноту. Лена, чье лицо теперь было полностью перепачкано в багряном, с циничным удовольствием начала «доедать» ухо жертвы, пережевывая хрящ с таким видом, будто это была редкая заморская сладость.