Когда тело мастера превратилось в бесформенное месиво, Сашка, который всё это время с холодным любопытством наблюдал за процессом, вдруг заметил в углу комнаты старый кожаный чемодан. Он открыл его, обнаружив внутри аккуратно разложенные инструменты: скальпели, зажимы и тонкие иглы. Его глаза блеснули. Это было не просто оружие, это была возможность превратить убийство в искусство. Он раздал инструменты друзьям, и они, переглядываясь с циничным восторгом, решили, что простого укуса и удара камнем им теперь мало.

— Пошли к тете Любе, — предложил Сашка, пробуя острие скальпеля на собственном пальце. — Она ведь такая добрая, всегда нас пирожками угощала. Давайте проверим, сколько в ней «доброты».

Они вышли из дома аптекаря, оставляя за собой запекшийся кровавый след, который в наступившей ночи казался черной смолой. Деревня погрузилась в противоестественную тишину, нарушаемую лишь их приглушенным, переливным смехом. Они двигались как единый организм, чувствуя, как ночной воздух наполняет их легкие, а в жилах пульсирует дикая, первобытная сила. Теперь они не просто играли в войну — они стали самой войной, маленькой армией смерти, для которой каждый запертый замок был лишь временным препятствием.

Они добрались до дома тети Любы, когда луна, затянутая грязными клочьями облаков, едва освещала дорогу. Тетя Люба была самой мягкой женщиной в деревне; она всегда оставляла на подоконнике тарелку с парным молоком и свежим хлебом для «бедных сироток», которыми дети привыкли себя называть, чтобы выпросить лишнюю сласть. Теперь они пришли за другой платой. Сашка шел впереди, перебирая в пальцах холодный скальпель, а за ним, словно свита маленьких демонов, семенили остальные, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.

Они не стали стучать. Лена, самая гибкая из них, проскользнула в открытое окно, и через мгновение послышался глухой удар и короткий, захлебывающийся вскрик. Когда остальные ввалились в комнату, тетя Люба уже лежала на полу, прижатая к доскам маленьким, крепким телом Лены. Девочка с каким-то задумчивым выражением лица медленно прорезала тонкую линию на предплечье женщины, наблюдая, как из ранки лениво вытекает красная капля. Тетя Люба пыталась что-то сказать, ее губы дрожали, но Васька, не выдержав ожидания, с диким визгом вцепился ей в шею, обрывая слова вместе с кожей.

— Смотрите, какая она теплая! — закричал Колька, наваливаясь сверху и впиваясь зубами в ее мягкий бок.

Они начали использовать инструменты аптекаря с пугающим, почти профессиональным цинизмом. Сашка, руководивший процессом, не спешил. Он заставлял друзей делать надрезы аккуратно, чтобы видеть, как работает тело, как пульсирует жила и как медленно угасает взгляд в глазах женщины, которая еще час назад думала о завтрашнем дне. Они смеялись, обсуждая, чьи зубы сильнее и кто сможет вырвать самый крупный кусок плоти. Тетя Люба стала для них не человеком, а набором интересных функций и текстур. Когда она окончательно затихла, они начали «делить» ее, как добычу, с детским восторгом и холодным, расчетливым равнодушием.

— А кто у нас остался? — Сашка облизал губы, чувствуя на языке металлический привкус, который теперь стал для него роднее любого вкуса. Он стоял посреди кухни тети Любы, опираясь на окровавленный стол, и смотрел на своих товарищей. Те выглядели как ожившие кошмары: одежда в засохших бурых пятнах, лица в разводах, а в глазах — абсолютно пустое, звенящее торжество.

— Дядя Миша, — выдохнул Колька, хихикая и вытирая скальпелем об штаны. — Он же в своем сарае заперся, когда мы к счетоводу шли. Я видел, как он засов задвигал.

Слово «засов» подействовало на них как вызов. Мысль о том, что кто-то пытается спрятаться, превратила охоту в азартную игру. Они вышли из дома, даже не удосужившись закрыть дверь, и направились к окраине, где стоял массивный каменный сарай дяди Миши. Ночной воздух стал холодным, но дети этого не замечали; их кожа, разогретая жаждой крови, казалась им горячей, почти светящейся. Они обступили сарай, и в наступившей тишине был слышен лишь их синхронный, тяжелый вдох.

— Дядя Миша! — закричала Лена, и её голос, высокий и тонкий, прорезал ночную тишину, как бритва. — Мы пришли поиграть! Открывайте, а то мы зайдем через крышу!

За дверью воцарилась тишина, но дети слышали, как дядя Миша тяжело дышит — этот звук, похожий на свист сломанных кузнечных мехов, доносился прямо из щелей старого дерева. Он не ответил, и это молчание стало для них лучшим приглашением. Сашка, не тратя времени на уговоры, кивнул Ваське и Кольке. Те, с животной сноровкой, взобрались по грубым доскам стены, цепляясь за выступы, и с грохотом обрушились на шиферную крышу. Послышался треск — одна из старых досок поддалась, и в темный, пропахший сеном и мазутом сарай провалились двое, прямо на голову забившимся в угол инструментам.

Дядя Миша, крупный мужчина с мозолистыми руками, попытался отбиться, когда дети начали сваливаться внутрь один за другим, как спелые, гнилые яблоки. Он успел ударить Кольку тяжелым разводным ключом по плечу, но этот удар только раззадорил стаю. Васька, с диким, захлебывающимся смехом, прыгнул ему на спину, вцепляясь зубами в его загривок с такой силой, что кожа лопнула, как перезрелый виноград. Мужчина закричал, пытаясь сбросить с себя маленького монстра, но Лена и Сашка уже были рядом, вонзая в его бедра и руки скальпели аптекаря с методичностью ювелиров.

— Смотрите, как он дергается! — визжал Колька, игнорируя боль в плече и с наслаждением вгрызаясь в предплечье мужчины, пытаясь вырвать кусок мышцы. — Он как рыба на сковородке!

Они не спешили убивать его. Им хотелось растянуть этот момент, превратить сарай в свою личную лабораторию боли. Сашка, используя скальпель, начал медленно снимать кожу с пальцев дяди Миши, комментируя процесс с циничным восторгом: «Смотрите, тут всё в крови, а тут — белое». Они смеялись над его мольбами, над тем, как он звал на помощь, которой в этой вымершей деревне больше не существовало. В какой-то момент Васька, охваченный неистовым азартом, перехватил инициативу и с хрустом вгрызся в его ухо, откусывая его почти до основания.

Когда дядя Миша окончательно перестал кричать и лишь хрипел, пуская пузыри кровавой пены, дети вдруг затихли. Это была пауза не из жалости, а из скуки — их интерес к этой конкретной «игрушке» исчерпался. Сашка с брезгливостью посмотрел на обмякшее тело и вдруг почувствовал, что ему стало тесно в этом сарае. Ему хотелось пространства, чтобы видеть, как их кровавый след растягивается по всей деревне, как он захватывает каждую улицу и каждый двор.

— Пошли к дому лесника, — скомандовал он, вытирая скальпель о грязную солому. — Он там один, в своем тесном домике, наверное, уже слышал, как мы тут развлекались.

Они вышли из сарая, оставляя за собой рваные клочья плоти и тишину. Ночь стала совсем темной, и теперь они ориентировались по запаху и звукам. В этой темноте они чувствовали себя настоящими хищниками, чьи чувства обострились до предела. Васька бежал впереди, перепрыгивая через лужи, его смех теперь напоминал лай собаки. Они не просто шли — они танцевали свой жестокий танец по дороге к лесному краю, где среди высоких елей стоял дом лесника.

Лесник был человеком суровым и нелюдимым, но дети знали, что в его доме есть огромная чугунная печь и множество острых топоров. Когда они ворвались в его жилище, мужчина даже не успел вскочить с табурета. Он только успел увидеть, как в дверном проеме появились маленькие, залитые кровью фигуры с безумными глазами. Лена, не дав ему произнести ни слова, прыгнула ему на колени, впиваясь зубами в его подбородок с такой силой, что челюсть мужчины с глухим звуком сместилась.

Лесник попытался сбросить Лену, но остальные дети навалились на него сплошной стеной, прижимая к полу. Сашка, перепрыгивая через перевернутый стул, схватил с ближайшего стола тяжелый охотничий нож. С холодным, почти исследовательским любопытством он начал вводить лезвие под ребра мужчины, наблюдая, как кожа натягивается и лопается. Лесник хрипел, его пальцы судорожно скребли по доскам пола, но этот звук только подстегивал Ваську. Мальчик, смеясь, вцепился в его шею, стараясь добраться до сонной артерии зубами, и когда почувствовал горячий поток крови на губах, зашелся в истерическом восторге.

— Глядите, он пускает пузыри! — завизжал Колька, с силой наступая на пальцы мужчины, чтобы тот не мог пошевелиться.

Они превратили комнату в бойню, действуя с животной синхронностью. Лена, все еще удерживая подбородок жертвы, с цинизмом вырывала клочья плоти с его предплечий, пробуя их на вкус и брезгливо морщась, когда обнаруживала, что кожа слишком грубая. Сашка же, используя нож, начал «рисовать» на животе лесника странные узоры, вскрывая плоть слой за слоем. Они не просто убивали — они играли в анатомов, с идиотским хохотом обсуждая, какой орган выглядит смешнее всего. Когда лесник окончательно затих, превратившись в окровавленное месиво, дети даже не отстранились. Они облепили его тело, как стая голодных псов, обмениваясь шутками о том, что теперь он «наконец-то стал тихим».

Они вышли на крыльцо, когда ночная прохлада коснулась их разгоряченных лиц. Одежда детей теперь была настолько пропитана кровью, что стала тяжелой и липкой, а волосы слиплись в бурые колтуны. Сашка стоял, глядя на спящую деревню, где в нескольких окнах еще теплился свет. Этот свет теперь казался им мишенью. В их головах больше не было ни морали, ни страха, только бесконечный, зудящий голод до новых ощущений.

— Смотрите, у председателя в доме всё еще горит свет в кабинете, — прошептал Васька, указывая на большое окно, где за плотными занавесками дрожал желтый прямоугольник лампы. — Наверное, кто-то пришел его искать.

Дети замерли. После расправы над лесником их возбуждение сменилось какой-то ледяной, расчетливой сосредоточенностью. Они больше не бежали, а медленно, почти сливаясь с тенями, двинулись к центру деревни. Сашка шел первым, сжимая в руке охотничий нож. Его взгляд был затуманен, но в этом тумане горел голодный огонь. Они чувствовали себя не просто убийцами, а хозяевами этого пространства, где каждый шорох теперь принадлежал им.

Когда они подошли к дому, выяснилось, что в кабинете находился заезжий проверяющий из области — человек в строгом костюме, который, видимо, заехал к председателю с неожиданным визитом и теперь в недоумении бродил по пустому дому, не понимая, куда делся хозяин. Он стоял спиной к окну, перелистывая какие-то бумаги. Дети, не сговариваясь, разделились: Лена и Колька поползли к черному ходу, а Сашка с Васькой остались у окна, ожидая сигнала.

Вспышка наступила мгновенно. Лена с грохотом распахнула дверь в комнату, и проверяющий, вздрогнув, обернулся. Он не успел даже вскрикнуть, как на него обрушилась серая масса из окровавленных тел. Дети набросились на него с такой яростью, какой не видели даже в бою с лесником. Васька, первым долетевшим до цели, с хрустом вцепился в щеку мужчины, вырывая с корнем кусок плоти вместе с кожей. Человек попытался оттолкнуть его, но Колька, впившись зубами в его запястье, заставил его выпустить папку с документами, которая с глухим стуком упала на пол.

Сашка, вошедший в комнату следом, не стал тратить время на прыжки. Он методично вогнал охотничий нож в бедро проверяющего, пригвоздив его к ковру, чтобы тот не мог сбежать. Мужчина издал хриплый, захлебывающийся звук, который дети приняли за приглашение к новой игре. Они облепили его, как голодные клещи, превращая кабинет председателя в алтарь бессмысленной жестокости. Лена, с циничным восторгом в глазах, начала обрывать пуговицы с его дорогого костюма, чтобы добраться до кожи, которую она хотела «попробовать на вкус». Она вгрызлась в его плечо, с хлюпаньем вырывая кусок плоти, и, зажмурившись от удовольствия, проглотила его, чувствуя, как теплая кровь стекает по подбородку.

Они действовали с какой-то извращенной сосредоточенностью. Колька, обнаружив на столе тяжелую стеклянную чернильницу, начал с методичным смехом вбивать её в лицо мужчины, превращая его черты в бесформенную кашу из костей и стекла. Каждый удар сопровождался тонким, детским хихиканьем, которое в этой тишине звучало страшнее любого крика. Сашка, наблюдая за процессом, решил, что простого убийства недостаточно. Он начал аккуратно срезать полоски кожи с живота жертвы, складывая их в стопку на столе, словно какие-то странные коллекционные карточки.

Когда проверяющий окончательно затих, превратившись в кровавое месиво в дорогом костюме, дети почувствовали странную пустоту. Это не была усталость — это был голод, который невозможно утолить. Они переглянулись, и в их глазах, застывшем в безумии, отразился один и тот же план. Они больше не видели в людях личностей, только материал. Сашка обвел взглядом комнату и заметил в углу старый кожаный портфель. Вытряхнув из него бумаги, он нашел там массивные золотые часы. Он примерил их на свое маленькое, окровавленное запястье, и этот жест окончательного присвоения чужой жизни вызвал у группы новый приступ экстаза.

— Посмотрите, там в конце улицы еще горит свет в доме почтальонши! — закричал Васька, хотя они уже убивали тетю Валю. — Наверное, к ней кто-то зашел!

— Глупый, тетя Валя давно спит, — Сашка осклабился, обнажив зубы, перепачканные в чужой плоти. — Но ты прав в одном: в её доме кто-то есть.

Они двинулись к дому почтальонши, но теперь их походка изменилась. Это был уже не бег задоромных детей, а тяжёлая, уверенная поступь маленьких палачей. По дороге они заметили, что одна из дверей в соседнем доме приоткрыта. Там, в полумраке прихожей, забилась в истерике молодая мать с маленьким ребёнком на руках. Женщина, увидев приближающуюся группу, попыталась закричать, но Васька, двигаясь с невероятной, звериной скоростью, молниеносно сократил расстояние. Он не стал использовать нож — он просто прыгнул на неё, вцепляясь зубами в её шею с такой силой, что из горла женщины вырвался лишь булькающий хрип.

Дети облепили её, как стая голодных гиен. Колька, с циничным любопытством, вырвал младенца из рук матери, но не для того, чтобы спасти его. Он посмотрел на плачущего ребёнка как на новую, более хрупкую игрушку. С коротким смешком он швырнул младенца на острый угол комода, наблюдая, как маленькое тельце обмякло. Лена в это время продолжала «трапезничать», вырывая кусками кожу с плеча матери, обсуждая с Васькой, чья плоть на вкус слаще — молодого или старого. Сашка стоял над ними, скрестив руки на груди, и руководил процессом, указывая, где именно нужно сделать надрез, чтобы кровь текла красивее.