— Там тетя Валя, — прошептал Колька, и в его голосе послышалось предвкушение, похожее на предвкушение перед первым глотком ледяной воды в знойный полдень. — Она всегда такая правильная. Всегда говорит, что мы должны быть вежливыми.

Они двинулись к дому, не скрываясь. Им больше не нужны были засады или хитрости; деревня замолчала, словно предчувствуя, что в тени каждого забора прячется смерть с детским лицом. Тетя Валя открыла дверь, услышав знакомый смех, и её лицо, полное привычного добродушия, застыло, когда она увидела их. Она не сразу поняла, почему её любимые «соседи» выглядят так странно — почему их одежда пропитана темным, почти черным в этих сумерках налетом, и почему они смотрят на неё не глазами детей, а глазами голодных волков.

Ворвавшись в прихожую, дети сбили её с ног, как стая диких собак. Они не использовали оружие — им хотелось чувствовать плоть своими телами. Васька, чьи зубы теперь постоянно сжимали что-то, зарычал и с силой вцепился в её мягкую щеку, сдирая кожу вместе с мясом. Женщина закричала, но этот крик стал для детей сигналом к началу общего праздника. Они завалили её в коридоре, и каждый из них пытался оставить на её теле свою метку. Лена, смеясь, впилась зубами в её ухо, откусывая его с хрустом, который показался им всем самым забавным звуком в мире.

Когда тетя Валя окончательно затихла, превратившись в бесформенный комок плоти в тесном коридоре, дети даже не стали переводить дыхание. Они просто переступили через её тело, заходя в гостиную, где на столе всё ещё горела лампа, освещая кружевную салфетку и недопитую чашку чая. Этот уютный домашний свет теперь казался им издевкой, чем-то бесконечно глупым и ненужным. Сашка с размаху смахнул всё с обеденного стола, и звон разбитого фарфора вызвал у них новый приступ коллективного, истерического хохота. Им хотелось разбить всё, что было целым, разорвать всё, что было живым, и оставить после себя только тишину и красные пятна.

— Смотрите, у неё в шкафу зеркало! — закричал Колька, указывая на массивный платяной шкаф.

Они обступили зеркало, и в его мутной поверхности увидели себя. Это было зрелище, которое привело их в неописуемый восторг: стайка маленьких существ с раздирающими всё на свете зубами, с лицами, залитыми чужой кровью, с глазами, в которых больше не было ничего человеческого. Они выглядели как маленькие демоны из какой-то древней сказки, и это осознание своей инаковости, своего превосходства над всеми остальными жителями деревни, опьянило их сильнее любого вина. Лена подошла к стеклу и медленно, с нарочитым цинизмом, вытерла окровавленный палец о чистую поверхность зеркала, оставив длинный, багряный след.

— Мы теперь настоящие, — прошептала она, и её голос звучал как шелест сухой травы. — Мы теперь не играем.

Они вышли из дома почтальона, когда деревня окончательно погрузилась в вязкий, синеватый сумрак. В воздухе завис тяжелый запах железа и разложения, который теперь казался им самым приятным ароматом на свете. Сашка шел впереди, его походка стала размашистой, почти торжественной. Он больше не отдавал приказов — достаточно было одного взгляда, одного хищного движения головы, чтобы вся стая синхронно повернула в нужную сторону. В их головах пульсировала одна единственная мысль: кто еще остался в живых, чтобы почувствовать их зубы на своей коже?

— Смотрите, там свет горит в окне у бабы Шуры, — прошептал Васька, и его голос сорвался на восторженный визг. — Она такая старая, она, наверное, даже не заметит, как мы начнем её кусать!

Баба Шура была самой старой жительницей деревни, почти прозрачной старухой, которая целыми днями сидела на крыльце, глядя в пустоту. Для детей она была идеальной целью — медленной, беспомощной и совершенно лишней в их новом, жестоком мире. Они подошли к её дому бесшумно, как туман. Когда они ворвались в комнату, старуха даже не вздрогнула; она лишь медленно повернула голову, глядя на них затуманенными глазами. В её взгляде не было страха — только глубокое, бесконечное недоумение. Это спокойствие взбесило детей. Колька с криком «Проснись!» обрушился на неё, сбивая с кровати, и в тот же миг вся группа навалилась сверху, превращая старую женщину в живой ковер, который они начали методично рвать на части.

Они действовали с каким-то извращенным кулинарным интересом. Васька с жадностью вгрызся в её дряблую руку, обнаружив, что кожа старика рвется легче, чем пергамент, а под ней почти нет мяса. Это вызвало у них приступ циничного смеха — они высмеивали её старость, её немощь, пока Лена с методичностью мясника вырывала клочья седых волос вместе с кусками кожи на затылке. Они не просто убивали — они деконструировали её, превращая человеческое существо в груду обломков и рваных лоскутов. Смех детей, перемежающийся с хлюпаньем крови, заполнял комнату, заглушая последние, едва слышные хрипы старухи.

Они покинули дом бабы Шуры в состоянии какого-то трансцендентного возбуждения. Теперь их движения стали синхронными, почти ритуальными. Они больше не бегали, а медленно перетекали от одного дома к другому, словно единый многоголовый организм, объединенный общим вкусом сырого железа. Сашка шел в центре, и его взгляд, холодный и оценивающий, теперь искал не просто жертв, а способы сделать их смерть более изощренной. Его больше не удовлетворяло простое убийство; ему хотелось видеть, как рушится привычный мир взрослых, как их достоинство и власть сменяются первобытным, животным ужасом перед группой детей.

— Смотрите, кто-то идет! — прошипела Лена, приседая в высокой траве у обочины.

Из-за поворота, тяжело дыша и опираясь на забор, вышел председатель колхоза, крепкий мужчина в помятой рубашке, который, видимо, только что вернулся из соседнего села. Он заметил детей и сначала облегченно улыбнулся, приняв их за заблудившихся или просто играющих. Но когда он подошел ближе, его улыбка медленно погасла. В тусклом свете заходящего солнца он увидел, что их одежда не просто грязная — она пропитана темным, почти черным налетом, а лица детей, застывшие в странных, неестественных гримасах, были забрызганы багряным.

— Ребята, что случилось? Почему вы такие... — не успел он закончить вопрос, как Сашка подал знак.

Дети не бросились на председателя сразу. Они начали обступать его медленным, круговым движением, словно волки, которые не спешат, потому что знают: добыче некуда бежать. Председатель, привыкший к беспрекословному подчинению в колхозе, попытался вернуть себе контроль над ситуацией. Он сделал шаг вперед, чтобы схватить Сашку за плечо, но мальчик ловко уклонился, и в этот момент из травы, словно из засады, выскочил Васька. Он вцепился зубами в икру мужчины с такой неистовой силой, что тот вскрикнул от неожиданности и боли.

— Что ты делаешь, щенок! — взревел председатель, пытаясь отпихнуть мальчика ногой, но другие дети уже были рядом.

Они навалились на него всей массой, используя его собственный вес и неожиданность нападения. Председатель рухнул в пыль, и эта потеря равновесия стала для детей сигналом к началу настоящего пиршества. Сашка, стоявший над ним, вдруг с холодным смешком наступил тяжелым ботинком на его горло, прижимая голову к земле. В этом жесте было столько циничного торжества, что остальные дети замерли на секунду, любуясь картиной: мощный, влиятельный мужчина, которого все в деревне боялись и уважали, теперь был всего лишь беспомощным куском мяса под подошвой десятилетнего мальчика.

Затем начался хаос. Они не хотели, чтобы он умер быстро. Лена, обнаружившая в траве острый обломок кирпича, начала методично вбивать его в мягкие ткани его бедер, сопровождая каждый удар звонким, почти нежным смешком. Васька, не отпуская ногу, начал обрывать кожу с голени, пробуя на вкус плотную, мужскую мышцу. Они кусали его везде, где кожа была натянута: за уши, за пальцы, за шею, сдирая куски плоти и выбрасывая их на землю, как ненужный мусор. Председатель пытался кричать, но Сашка, прижимая его к земле, затыкал ему рот своей окровавленной рукой, чтобы крики превращались в глухое, захлебывающееся мычание.

Когда председатель окончательно обмяк, превратившись в изорванный, кровоточащий остов, дети не почувствовали усталости. Напротив, этот трофей — самый сильный мужчина в деревне — наполнил их каким-то электрическим, почти религиозным восторгом. Они стояли вокруг него, тяжело дыша, и их маленькие груди вздымались в унисон. Сашка медленно убрал ногу с горла мертвеца и посмотрел на своих товарищей. В их глазах, отражающих последние всполохи заката, не было ни капли раскаяния, только холодное, расчетливое любопытство.

— А теперь, — прошептал Сашка, и его голос теперь напоминал шелест ножа по стеклу, — мы пойдем к тем, кто прячется.

Они заметили, что в нескольких окнах по всей улице начали задергиваться шторы. Взросшие, которые до этого момента пребывали в блаженном неведении, начали осознавать, что в деревне происходит нечто противоестественное. Тишина, наступившая после криков председателя, была еще страшнее, чем сам шум. Дети почувствовали этот страх — он пах как старое железо и пот, и этот запах возбуждал их. Они начали двигаться к ближайшему дому, который принадлежал местному счетоводу, тихому человеку, который всегда носил очки в роговой оправе и читал газеты на веранде.

Они вошли в дом через открытую дверь, не скрывая своего присутствия. Счетовод забился в угол кухни, прижимая к груди тяжелую чугунную сковороду, единственное оружие, которое он успел схватить. Его лицо было белым, как мел, а глаза расширились от ужаса, когда он увидел Лену. Она шла к нему медленно, перебирая пальцами по краю стола, оставляя на белой скатерти длинные, рваные полосы крови.

Лена подошла к счетоводу вплотную, и её лицо, испачканное багряным, растянулось в вежливой, почти нежной улыбке. Она не стала нападать сразу; ей хотелось насладиться тем, как дрожат его колени. Счетовод попытался что-то пролепетать, но его голос сорвался на тонкий, жалкий писк. Лена внезапно, с молниеносной скоростью, вцепилась зубами в его запястье, туда, где рука сжимала сковороду. Хруст кости и резкий, захлебывающийся крик наполнили кухню. Сковорода с грохотом упала на пол, и в этот же миг остальные дети, как по команде, обрушились на мужчину.

Они действовали с каким-то извращенным вдохновением. Васька, охваченный азартом, начал вгрызаться в его живот, раздирая ткань рубашки и впиваясь в мягкую плоть с циничным упорством. Счетовод метался по полу, пытаясь отползти к двери, но маленькие, сильные руки детей удерживали его, прижимая к земляному полу. Сашка стоял рядом, наблюдая за процессом с холодным, почти исследовательским интересом. Он заметил, что счетовод пытается что-то сказать, и, наклонившись, с силой укусил его за язык, обрывая последнюю попытку позвать на помощь.

— Смотрите, он совсем как тряпочка! — закричал Колька, сдирая ногтями кожу с его щеки, обнажая розовое, кровоточащее мясо.

Они смеялись, перебивая друг друга, обсуждая, кто из них успеет откусить самый большой кусок. Это была уже не просто бойня, а своего рода соревнование в жестокости. Счетовод перестал сопротивляться, его глаза застекленели, но дети продолжали рвать его тело, пока оно не превратилось в бесформенную массу плоти и обрывков одежды. Когда всё закончилось, они просто оставили его там, в луже собственной крови, и вышли на крыльцо, даже не оглянувшись.

На крыльце счетовода Сашка замер, прислушиваясь. Ночной воздух стал плотным, почти осязаемым, пропитанным запахом свежего мяса и пыли. Вдалеке, за поворотом, послышался надрывный, панический крик, который тут же оборвался чем-то глухим. Этот звук подействовал на детей как электрический разряд. Они не чувствовали усталости; напротив, их тела, маленькие и натянутые, как струны, требовали новой порции этого темного, захватывающего восторга. Васька, чьи губы теперь были полностью черными от запекшейся крови, облизался, глядя в сторону центра деревни, где в темноте мерцали редкие огоньки окон.

— Там, в большом доме у церкви, живет старый аптекарский мастер, — прошептал Колька, и в его голосе слышалось почти благоговейное предвкушение. — Говорят, у него в подвале много стеклянных склянок. Будет весело смотреть, как они лопаются о его голову.

Они двинулись вперед, не бегом, а странной, переваливающейся рысцой, которая напоминала движение стаи голодных псов. По дороге они наткнулись на запертую калитку, но им было плевать на преграды; они просто перелезли через нее, сдирая ладони в кровь о ржавое железо, и даже не заметили этого, так как их собственные руки уже давно превратились в липкие, багровые инструменты смерти. В одном из дворов они заметили притаившуюся собаку, огромного лохматого пса, который в любой другой день заставил бы их дрожать от страха. Но сейчас, охваченные коллективным психозом, дети не почувствовали угрозы. Васька, смеясь, бросился на животное, и через минуту пес, скуля от неожиданности, стал частью их кровавой забавы — его тело было растерзано с той же циничной методичностью, что и тела взрослых.

3

Дом аптекарского мастера встретил их открытыми ставнями. Старик, застигнутый врасплох в своей постели, даже не успел осознать, кто ввалился в его спальню. Он только успел вскинуть руку, чтобы защититься, но дети обрушились на него с неистовой, звериной яростью. Лена, чье белое платье теперь напоминало полотно абстрактного художника, с наслаждением вгрызлась в его запястье, чувствуя, как старая кожа рвется с характерным хрустом. Она не просто кусала — она пыталась вырвать кусок плоти, чтобы проглотить его, проверяя на вкус эту новую, запретную еду.

Смех Лены перерос в какой-то захлебывающийся хрип, когда она, сжимая зубами клочок плоти, почувствовала, как старик под ней окончательно обмяк. Остальные дети, видя её успех, с еще большим азартом набросились на аптекаря. Васька, не теряя времени, нашел на прикроватной тумбочке тяжелую стеклянную банку с какой-то мазью и с восторженным визгом разбил её о висок старика. Стеклянные осколки впились в кожу, создавая сотни мелких, кровоточащих ранок, которые дети начали зализывать, словно кошки, перемежая это действие короткими, жестокими ударами маленьких кулачков по глазам и горлу.