3 ноября 1463 A . D ., Триполи, Хафсидский султанат

Смотря на готовую карту, полностью с арабскими названиями и девственно-чистую от потёков вина, чем страдала прошлая, Абу Умар Усман поднял взгляд на меня.

— Воин, моряк, учёный, торговец, как много в тебе переплелось, сахиб Инико, — уважительно сказал он, показывая на результат моего труда, — это настоящий бриллиант, которого нет ни у кого.

— И не будет, повелитель, — улыбнулся я, чуть склонив голову, — это дань моего уважения к правителю, который предоставил моему флоту убежище. Никто другой не удостоится подобной чести.

— Мы за эти дни, пока ты был во дворце не говорили с тобой только об одном, сахиб, о будущем, — Абу Умар Усман пристально посмотрел на меня, — мне не помешали бы такие люди как ты. Я дам тебе должность визиря, земли, осыплю золотом.

— Как говорил один мой знакомый, повелитель, — я покачал головой, — для сахиба Инико — это было бы слишком много, а для султана Инико — слишком мало.

Абу Умар Усман с таким изумлением посмотрел на меня, что я улыбнулся и поклонился ему.

— Не думал, что ты таких высоких кровей, — он сделал совершенно не те выводы, какие хотел сказать я, но я не стал его переубеждать, так как это было бы странно.

— Тогда понятно, мне нечего предложить тебе, — вздохнул он, — что же, я узнал и получил в Триполи всё что хотел, так что завтра отбываю обратно в Тунис.

— Пусть Аллах даст вам спокойное море и гладкую дорогу, — поклонился я ему.

— Напоследок, я бы хотел наградить тебя, за эту работу, — он показал мне на карту, — чего ты хочешь? Проси, я разрешаю.

Я задумался. Просить банальности, после прозвучавших слов было принижать себя, так что я улыбнулся и показал на его Коран, с которым он не раз приходил ко мне.

— Если будет на то ваша воля, повелитель, — сказал я, — я бы предпочёл эту книгу, вместо золота, наложниц, коней и оружия.

Глаза Абу Умар Усмана распахнулись так широко, что он сначала удивлённо посмотрел на меня, затем на Священную книгу и тихо сказал.

— Ты ведь знаешь, что просишь.

— Да, повелитель, — качнул я головой.

— Это не просто вещь.

— Именно поэтому я и прошу её у вас, государь, — улыбнулся я, — не всё берётся мечом, и эта книга тому пример.

Султан не стал звать слуг, лично подошёл к постаменту, на котором лежала Священная книга и взял её в руки. Вернувшись ко мне, он протянул её мне двумя руками, не даря, а передавая. Я тоже взял её в две руки, наклонился, прикоснулся лбом к кожаному переплёту и поцеловал её.

— Ты достоин её, — султан довольно кивнул, поскольку я всё сделал правильно, — если в будущем воля Аллаха приведёт тебя в Магриб, Триполи снова предоставит тебе убежище.

— Я благодарен Аллаху, за тех людей, которых он посылает мне на моём пути, — поклонился я султану, и процитировал аят, — «И Мы сделали одних из вас испытанием для других…».

Абу Умар Усман кивнул.

— Так и есть, — произнёс он, — Аллах делает одних людей испытанием для других, и ни одна встреча не приходит к человеку просто так, без смысла, даже если этот смысл не сразу ясен тому, кто его проживает.

Я продолжил его слова с поклоном.

— Один приходит, чтобы научить терпению, другой, чтобы проверить жадность, третий, чтобы показать человеку границы его собственной силы, я согласен с вами повелитель.

Султан внимательно посмотрел на меня.

— Ты и правда хорошо понимаешь Священные тексты, сахиб Инико, — вздохнул он, — только помни, главное — тебе нужно уметь различить людей, чтобы понять кто из них приходит как дар, а кто, как испытание, даже если внешне они выглядят одинаково.

— Мудрость Амир аль-му’минина, просто невероятна, я благодарен Аллаху, что он послал мне вас, как дар, — я низко поклонился халифу.

Тот улыбнулся и показал жестом, что я могу идти. Аккуратно обернув подарок тканью, я пошёл из комнаты к себе, поскольку накопилась уйма дел, пока я рисовал карту и общался с султаном, которому было крайне интересно видеть весь процесс её создания.

Вернувшись из города в свой дом, я положил Коран на стол и развернул ткань, чтобы лучше рассмотреть подаренную книгу. Тяжёлый переплёт из тёмной кожи был туго натянут на деревянные дощечки и украшен золотым тиснением, образующим строгий геометрический узор. В центре книги поблёскивал медальон, слегка потускневший от времени и частых прикосновений.

Я пошёл помыл руки и вернувшись, легко потянул за кожу переплёта, открывая Коран, чтобы посмотреть, как выглядят страницы. Они были плотные, с ровными линиями магриби-каллиграфии, где буквы вытягивались уверенно и спокойно, написанные определённо профессиональной рукой. Сами заголовки сур выделялись золотом и киноварью, а поля каждой страницы оставались широкими и чистыми, подчёркивая важность содержащегося внутри них.

Это определённо был Коран не для повседневной полки, а для власти, которая показывала через него, что её порядок опирается не только на меч, но и на священный текст для всех правоверных мусульман.

— Дорисовал? — прерывая мои мысли о книге, в комнату вошёл Сергио, и застыл, когда увидел меня рядом с Кораном.

— Только не говори мне, что решил стать мусульманином, — полушутя, полусерьёзно сказал он, подходя ко мне ближе и тоже рассматривая книгу, — такого даже я от тебя не ожидаю.

— Подарок султана, — ответил я, аккуратно коснувшись орнамента на обложке, — с ним мои переговоры у берберов и бедуинов пройдут намного более успешнее.

— А-а-а, — облегчённо вздохнул он, — опять всех надул?

— Это не отменяет того факта, что это и правда для них Священная книга, — заметил я, — как и для нас с тобой Библия. Мы не можем не уважает их веру, особенно пролив столько их крови.

— Ты главное смотри, чтобы ты её читал не чаще, чем Библию, — улыбнулся он, — а то здесь ладно, а дома этого могут и не понять.

— Твоя идея, кстати, хорошая, — покивал я, — надо попросить будет сеньора Веспазиано да Бистиччи купить мне дорогущую Библию, чтобы всегда теперь лежала рядом с Кораном.

Граф Латаса застонал.

— Я не это тебе сказал, Иньиго!

Я улыбнулся ему.

— Всё равно, идея хороша.

— Султан уезжает? — сменил он тему.

— Да, завтра, — ответил я, — ты переговорил с купцами?

— Да, я согласовал все пункты вашего соглашения, мы отправимся в Александрию с ними, на их корабле, — кивнул он, — также они вскоре отправят свои глаза и уши в другие города, которые ты озвучил.

— Как они нас там представят?

— Как своих партнёров, трудно скрыть тот факт, что мы не местные.

— Ну мы так с тобой тут загорели за это время, — я покачал головой, смотря на свою тёмную кожу, и это притом, что я в основном возился в доме с бумажками, бухгалтерскими книгами и отчётами, сам же Сергио, рыцари и моряки, были уже давно, как коричневые головёшки, — что уже и не понять.

— Завтра в обед, за нами заедут, — предупредил он меня.

— Я буду готов, — заверил его я.

* * *

Три огромных племени заняли гигантскую территорию, расположившись далеко за городом, там, где верблюдом, овцам и лошадям можно было найти пропитание. Мы ехали тайно, переодевшись в арабские одежды в сопровождении всего двадцати человек охраны.

Ехавший рядом со мной Абу Яхья Ибрахим, тихо рассказывал мне о старейшинах, их характерах и тому, с чего лучше было начать разговор.

— Времена сейчас сложные, сахиб Инико, дождей давно не было, — говорил он так тихо, чтобы слышал один я, — так что пастбища хиреют, скот начинает голодать, а впереди зима.

Зима в Африке была конечно не чета зиме в Кастилии, всё же тут сезоны были более сглаженными, чем у меня на родине, но это не отменяло того факта, что берберы и бедуины беспокоились о будущем.

— То есть старейшины будут заинтересованы? — поинтересовался я у него.

— Только в том, чтобы получать, — улыбнулся мне купец, — но не давать. Никому не нравится, когда его соплеменники умирают.

Я помолчал, потом поинтересовался тому, что меня волновало больше, чем разговор со старейшинами.

— Сергио сказал вам, что меня интересует в Александрии помимо информации о войсках?

— Да, сахиб Инико, — улыбнулся купец, — не волнуйтесь, я уже отправил письмо своим партнёрам, они перевернут весь город, но найдут вам ваши книги.

— Я лишь примерно знаю, что в них и где они могут храниться, — вздохнул я, — и поскольку у нас не так много будет времени на то, чтобы искать их, я и попросил вас снять копии всех первых страниц древних коптских книг, которые хранятся в их храмах.

— Плата, которую вы предложили за них, слишком велика сахиб, — улыбнулся Абу Яхья, — так что поверьте мне, искать будут все.

— Я благодарен вам, — склонил я голову перед сединами собеседника, — кстати, если уж за это зашла речь, то почему вы не пришли с предложением о сотрудничества ко мне сразу, а решили действовать через султана?

Абу Яхья внимательно на меня посмотрел, но видя, что я и правда заинтересован, он ответил.

— Вы не такой, как остальные франки, сахиб Инико, — старик покачал головой, — чем больше я узнавал о вас, тем больше боялся. Так что осторожность, вот, что не давало мне поговорить с вами напрямую.

— Боялись? Почему? — удивился я.

— Вы ведь заболели чумой, там в Мисурате, — он не спросил, а утверждал.

— Да, но поправился, — пожал я плечами, — сейчас, как видите, я здоров.

— Многие до конца жизни благодарили бы Аллаха за то, что остались в живых, вы же воспринимаете это, как будто просто один из эпизодов своей жизни, — осторожно заметил он, — и что более странно, все ваши люди говорят об этом так же. Будто для вас это действительно пустяк.

— Ну не пустяк, — покачал я головой, — я тоже усердно молился своему Богу, чтобы он защитил меня, но вы правы Абу Яхья, моя вера и правда сильна, чтобы я воспринимал случившееся, словно чудо.

— Сахиб, — старик споткнулся о свои же слова, — а вы не могли бы посмотреть мою маленькую внучку, когда мы вернёмся в город? Она медленно умирает и ни доктора, ни имамы не могут помочь моей семье. Я не знаю, к кому могу ещё обратиться за помощью, если Аллах не слышит мои молитвы. Я в таком отчаянии, что готов заплатить вам за это сколько скажете…

— Абу Яхья, остановитесь, — я поднял руку, — я посмотрю вашу внучку, бесплатно и только потому, что она ребёнок.

В глазах старика показалась влага и он кивнул, меняя тему.

* * *

Переговоры со старейшинами двух племён бедуинов и одного берберского оказались настолько лёгкими, что даже Абу Яхья слушал нас, открыв рот. Я не сказал ему причину того, что старики кочевников увидев меня, стали вести себя, словно маленькие, скромные мышки, а всё потому, что мне сразу же при приезде в становище встретился старый знакомый — Саид аль-Бадри. Увидев меня, без горба, спокойно слезающего с лошади посреди купцов из Триполи и собственной охраны, он стрелой помчался в шатёр своих старейшин и уже через пять минут, меня с глубокими поклонами и великим почтением провели в большой шатёр, где мы всего за час обо всё договорились. Я посмеивался про себя, когда при разговоре с ними, словно невзначай дотрагивался до орнамента Корана, который лежал под моей правой рукой, и при виде него, все до одного, становились послушнее овечки. Нечестно? Возможно, но зато я здорово сэкономил себе время, поскольку не жадничал, не давил на них, разговаривал как с равными и давал большие возможности заработка, особенно упирая на то, что зима близко.

Результатом этих переговоров было то, что в обратный путь со мной отправился Саид аль-Бадри, которого назначали связным между мной и племенами. Мужчина, который хотел меня изначально обратить в рабство, сейчас был страшно горд доставшейся ему миссией, и это он ещё не знал, сколько у меня кораблей и воинов точно.

Старейшины просили меня остаться у них, хотя бы на день, но я посмотрев на купца, который беспокоился о своей внучке и почему-то решил, что я могу ей помочь, ответил.

— Мне нужно ещё сегодня осмотреть больного ребёнка, уважаемые, она умирает от неизвестной болезни.

Все просьбы и вопросы ко мне тут же исчезли, мне выдали Саида аль-Бадри и с почестями проводили за изгородь их стойбища.

— Едем к вам домой, Абу Яхья, — обратился я к старику.

— Но уже поздно, сахиб Инико, — он лишь попытался проявить вежливость, но я видел, с какой радостью вспыхнули его глаза.

— Если я не потревожу сон ваших близких, я готов осмотреть ребёнка ночью, — ответил я и он тут же сказал, что любой сон ничто против жизни невинной души.

До Триполи мы добрались действительно сильно за полночь и сразу направились к дому купца, который находился неподалёку от дворца наместника и сам выглядел словно небольшой дворец, с кучей построек, конюшен и даже большим садом с фонтанами. Только сейчас, когда я это увидел, то понял, насколько Абу Яхья богат.

Абу Яхья Ибрахим вошёл в дом первым, и отметая слуг, словно пыль, зашагал к женской половине, я следом за ним, а всем остальным с нами прибывшим, внутрь было запрещено входить, и они остались на мужской половине дома. Богатый купец двигался быстро, и в этой спешке я видел отчаяние человека, который боится опоздать.

— Это ведь женская половина, Абу Яхья Ибрахим, — попытался остановиться его я, когда мы вошли на половину дома, где на стенах висели одни ковры, но старик отмахнулся, словно была причина, много важнее этого.

В глубине дома, куда он меня привёл, в окружении кучи женщин, лежала девочка — пятилетняя, хрупкая, тонкая, словно веточка граната, на которой уже почти не держатся листья. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тени, которые не должны были появляться у ребёнка её возраста. Даже стоя рядом, я видел, что она дышит неглубоко, и дыхание её было неровным.

Я приказал принести мне воды и чистое полотенце, а также всем выйти из комнаты, кроме конечно купца. Женщины попытались возмутиться, но под тяжёлым взглядом хозяина дома, поклонились и исчезли.

Вымыв руки и вытерев их о полотенце, я опустился к девочке. Абу Яхья сел рядом, не как купец, привыкший распоряжаться караванами и кораблями, а как старик, у которого из рук выскальзывала последняя надежда. Его пальцы перебирали чётки, и я видел, как он шепчет молитву.

— Давно это с ней? — начал я опрос, сам в это время осматривая проснувшуюся девочку, осторожно её переворачивая.

— Третий месяц, сахиб, она гаснет, как лампа, в которой ещё есть масло, но фитиль будто не хочет гореть.

— Как её зовут? — поинтересовался.

— Аиша, — ответил Абу Яхья Ибрахим.

Я, закончив первичный осмотр, осторожно взял её руку и почувствовал тонкий, слабый пульс. Приложил ладонь к её лбу, я почувствовал, что её кожа была тёплой, но жара не было, что меня удивило.

— Она жалуется на боль? — я посмотрел на купца, считая пульс.

— Чаще всего на живот, — быстро ответил Абу Яхья, — иногда она плачет, и никто не понимает, почему. Иногда не ест, иногда просит еды, но потом отворачивается. Иногда пугается без причины.

Он говорил слишком много, слишком быстро, как человек, который надеялся, что среди всех его слов найдётся для меня нужный ключ к загадке болезни.

Я слушал не перебивая, а сам полез в нейроинтерфейс и задал ИИ-помощнику все параметры и состояние девочки, а также то, что сказал мне купец.

Ответ был быстрым и однозначным, поразившим меня.

— Хроническое отравление свинцом

И дальше перечень мер, как его устранить.

Выйдя из нейроинтерфейса, я стал оглядываться, переводя взгляд по всему, что видел: по подушкам, по кувшинам с водой, по блюду с финиками, которое стояло нетронутым.

— Она много пьёт, — не спросил, а утвердительно сказал я, чтобы окончательно проверить предположение от ИИ-помощника.

— Постоянно, — ответил мне купец, смотря на меня расширившимися от появившейся искорки надежды глазами, — она просит воду чаще, чем раньше.

Я наконец нашёл взглядом стоящий у стены кувшин с водой. Он был красивый, высокий, с зелёной глазурью, с блестящими узорами, привезённый явно из Европы, как дорогая статусная вещь, которая должна радовать глаз ребёнка.

— Из него? — поинтересовался я, показав на кувшин.

Абу Яхья нахмурился, поскольку мой вопрос показался ему странным.

— Да. Он дорогой, его привезли с кораблём из западных земель. Как раз незадолго до того, как Аиша…

Старик недоговорил и открыл рот. Я хмыкнул, поднялся и подошёл к кувшину, вылив из него воду в ближайший ночной горшок, и поднёс его к свету лампы, чтобы внимательно осмотреть внутренние стенки. Зелёная глазурь внутри была густой и блестящей, но в одном месте она была более потёртой, чем в других, будто её много раз касалась вода и чьи-то губы.

Я поднёс горлышко к носу, вдохнул, затем коснулся пальцем внутренней поверхности и поднёс палец к языку, затем к своему кресту. Движение было почти незаметным, но купец увидел и вздрогнул.

— Что ты делаешь? — спросил он с тревогой.

— В составе глазури обнаружено высокое содержание свинца.

- Зафиксировано высокое содержание меди, использовавшейся как красящий пигмент зелёного оттенка.

— Структура глазури соответствует свинцово-силикатному типу низкотемпературного обжига.

Выдал мне результат анализа Транслятор, и я вернул кувшин на стол, снова сполоснул руки и медленно вытер пальцы полотенцем, посмотрел на взволнованного купца.

— Я понимаю, что не могу забрать твою внучку с собой, это будет урон дому и твоей чести, — сказал я, — поэтому выдели мне отдельно стоящий гостевой домик, на одной половине буду жить я, на второй твоя внучка. Всем вашим слугам и родным вход будет запрещён, найдите в трактире у нижнего рынка служанку, которая присматривала за детьми, с которыми я прибыл в город, наймите её, она будет кормить и переодевать девочку, поскольку я мужчина. За всем остальным буду присматривать я сам.

— Но Аиша? Она будет жить? — с едва слышимым дыханием, спросил у меня Абу Яхья Ибрахим.

— Я не Бог, чтобы твёрдо гарантировать успех, но шансы у неё ещё есть, — на всякий случай сказал я, подстраховываясь от неожиданностей, всё же я не был врачом, — ты принимаешь мои условия?

— Да конечно! — он тут же поднялся на ноги и пошёл отдавать приказы, я же, видя, как на меня смотрит любопытным взглядом девочка, подмигнул ей и сказал.

— Не переживай, ты будешь жить.

Ребёнок тепло мне улыбнулся и кивнул.