Бодрым шагом я вошёл в зал, где казалось никто так и не разошёлся с самого завтрака, и спокойно поклонился дожу.

— Ваша светлость, испытания завершены успешно, — лаконично ответил я.

Кристофоро Моро посмотрел на меня странным взглядом, но не успел он ответить, как его опередил один из стариков.

— Корпус? — спросил у меня один из присутствующих.

— Держит прекрасно, несмотря на скорость, — ответил я, — шпангоуты не повело, обшивка выдержала все манёвры, течи нет. Мастера несколько раз проверяли корпус уже во время хода, никаких опасных звуков тоже не услышали.

— А как держится на волне? — сразу уточнил у меня другой старик.

— Входит легче обычной галеры или галиота, особенно на скорости, — пояснил я, — длинный, узкий корпус режет волну, и не пытается перевалиться через неё всей массой.

После этих слов в зале ненадолго стало тихо, все обдумывали мои слова.

— Руль? — поинтересовался у меня Джорджо Лоредано.

— Значительно лучше обычного, особенно при резких сменах курса, — спокойно ответил я, — усиленные крепления выдержали без проблем, даже когда мы специально несколько раз резко перекладывали румпель на скорости.

— А ветер? — продолжали сыпаться на меня вопросы.

— Новый парус работает даже лучше, чем я рассчитывал, особенно при хорошем боковом ветре. После выхода из Арсенала фуста прибавила ход почти сразу, так что большую часть времени нам приходилось не разгонять её, а наоборот следить, чтобы гребцы не начали выбиваться из ритма.

Один из нобилей задумчиво потёр подбородок.

— Значит, в хорошую погоду она сможет уходить от большинства нынешних галер?

Я хмыкнул, прежде чем ответить.

— Даже от пиратов, — кратко ответил я, — хотя, зачем?

Несколько человек невольно хмыкнули тоже, а Лоренцо рядом со мной едва сдержал улыбку.

— Корпус после испытаний осматривали? — уточнил у меня один из стариков.

— Осмотрят, — кивнул я, — без меня, я больше не нужен в Арсенале.

Кристофоро Моро молча смотрел на меня, затем задумчиво проговорил.

— Значит, Арсенал справился?

— Более чем, ваша светлость, — подтвердил я, — мастера Светлейшей построили прекрасный корабль.

Дож несколько секунд молчал после моего ответа, затем всё же задал мне вопрос, который явно интересовал сейчас всех здесь присутствующих.

— И сколько кораблей мы в итоге строим, Иньиго?

Я едва заметно улыбнулся, поскольку слишком хорошо понял скрытый смысл его вопроса. Все сидящие в зале прекрасно помнили, что двадцать кораблей мне оплачивала Светлейшая, десять кораблей я уже отдал Морозини, осталось ещё десять, которые я говорил, что построю за свои деньги.

— Суммарно сорок, ваша светлость, — спокойно ответил я.

— Сорок? — медленно переспросил у меня Джорджо Лоредано.

— Да, синьор, — подтвердил я, что он не ослышался.

— И кому достанутся остальные десять? — осторожно поинтересовался у меня один из стариков.

Я улыбнулся уже чуть заметнее.

— Скоро вы сами всё узнаете, синьоры.

После этих слов я спокойно поклонился дожу, собравшимся нобилям, а затем развернувшись, направился к выходу из зала.

— Боже, завтра ведь будет ещё один такой же день, — кто-то из нобилей тяжело вздохнул, обратившись к Господу, но никто в зале даже не улыбнулся. Хаос, который маркиз де Мендоса принёс в Светлейшую, кажется, даже и не думал угасать.

* * *

Выйдя от дожа, я позвал к себе Бернарда и Лоренцо, оба не понимая, зачем я их позвал, замерли передо мной

— Я могу вас попросить об одной услуге? — спросил я, поскольку для того, что я собирался сделать, мне нужны были хотя бы условные добровольцы.

— Конечно, — первым ответил Бернард, а Лоренцо отстал от него лишь на секунду.

— Всё что угодно, синьор Иньиго! — молодой Медичи, после сегодняшних покатушек на фусте, смотрел на меня, словно на священный идол, мне казалось, что у него ещё даже восторг в глазах не погас, хотя уже полчаса, как мы сошли на берег.

— Лоренцо, никогда так не говорите, когда вас просит Иньиго, — барон покачал головой, — я однажды так сказал, и потом сильно пожалел.

Глаза у парня загорелись ещё сильнее.

— Расскажите, Бернард?

Тот покачал головой.

— Это я не могу, не моя тайна.

Я, догадываясь про что он сейчас говорит, вернул тему на ту, ради которой я их и собрал.

— В общем, садитесь, получите от меня подробный инструктаж, — показал я им на кресла, а сам позвал Марту, чтобы принесла мне письменные принадлежности. Когда флорентийка принесла нужное и с поклоном ушла, я сел за стол и стал писать первое письмо, в дом Морозини.

— С этим, поедешь ты Бернард, — я писал и говорил одновременно, — запоминай главное. Ты не должен сказать синьору Сильвестро ни слова. Вообще! Кивай, мычи, но не говори ни слова. Это понятно?

— А что в письме, Иньиго? — удивился он, переглянувшись с Лоренцо, — можно узнать?

— Это контракт на постройку пяти кораблей, и приложенный к письму вексель, — объяснил я, — если он подпишет контракт, молча отдаёшь вексель, кланяешься и уходишь. Понятно?

— Но почему мне нельзя говорить, Иньиго? — не понимал он, — а вдруг он спросит меня то, на что я не смогу ничего промычать?

— Значит Бернард, мычи понятливо, — раздосадованно ответил ему я, — не справишься, я отправлю тебя в деревню на три месяца, будешь изучать мычание коров.

— Я могу отказаться? — вздохнул он.

— Конечно можешь, — ласково ответил я, вызвав у него ещё больший вздох.

— Так держи, — я поднялся из-за стола и вручил ему письмо и вексель, — смотри не перепутай, что вручать первым.

— Иньиго, я не тупой, — обречённо вздохнул швейцарец, понимая, что я опять втягиваю его в пока ещё непонятную ему авантюру.

— Вот это мы сегодня и проверим, — кивнул я, возвращаясь за стол и начав писать письмо, брата-близнеца первого только с фамилией другого дома.

— У тебя Лоренцо, — говорил я, — тоже задача не из простых, семья Барбариго тоже древняя и знатная, так что ты должен одновременно выглядеть уважительным, но в то же время помнить, что ты, во-первых, Медичи, а во-вторых, мой представитель. Так что тебе подойдёт, что-то вроде холодной вежливости для этой встречи.

Парень вздрогнул, а Бернард открыл рот.

— Но синьор Иньиго, — парень изумлённо посмотрел на меня, — тот мерзавец, что сегодня утром уничтожил вашу картину и ранил синьорину Анну, он же — Барбариго!

— Альвизе Барбариго, — кивнул я спокойно, — я помню его имя, а ты едешь к главе дома, его отцу — Джованни Барбариго. В чём проблема-то?

Лоренцо изумлённо посмотрел на Бернарда, а тот на него.

— Ну как бы… — начал он говорить и замялся под моим взглядом.

— Приедешь домой, расскажешь дедушке, он объяснит, — сказал я, — у меня нет для этого настроения.

— Хорошо, синьор Иньиго, — промямлил парень, уже не выглядящий столь уверено, как в начале нашего разговора.

— А я говорил вам, Лоренцо, — наставительно сказал Бернард, — не соглашаться на всё сразу, когда разговариваете с Иньиго.

— Да вы Бернард, и сами не смогли ему отказать, — огрызнулся юноша.

— Ах, вот вы как заговорили, Лоренцо, — изумился тот, — хорошо, я не буду больше вас тренировать.

— Ну, синьор Бернард, — тут же Лоренцо Медичи дал заднюю, — простите меня, просто я так боюсь опозорить себя, семью и синьора Иньиго, что волнуюсь. Я же обычный человек, в отличие от…

Я оторвал взгляд от векселя, в котором проставлял сумму.

— В отличие от кого? — спокойно поинтересовался я.

— Ой, синьор Иньиго, не слушайте нас, пишите давайте, — замахал он руками, — мы с Бернардом думаем, как лучше выполнить вашу просьбу.

— Ну-ну, — проворчал я, закончив с писаниной, посыпал текст песком и потом нагрев воск запечатал его печатью с гербом дома Медичи, своим я как-то всё и не обзавёлся.

— Так, а это твоё, — поднявшись из-за стола вновь, я вручил письмо и вексель, написанные для дома Барбариго, Лоренцо, — и последнее, берёте лодочников с обычными лодками, не из дворца дожа, а также каждый по пятьдесят человек охраны, чтобы даже слепой вас заметил и сразу, одновременно, плывёте по своим заданиям. Понятно?

— По пятьдесят? — изумился Бернард, — это же целый караван будет из лодок.

— Отлично, так вас точно увидят все, — кивнул я, — всё, мои голуби мира, летите!

Ничего не понимающие, они поднялись и отправились по заданиям, а мне оставалось только ждать, как закончится последняя веха в моих приключениях в Светлейшей. Тяжело вздохнув, я позвал Марту, чтобы принесла мне что-нибудь перекусить.

* * *

К тому моменту, когда оба посланника покинули дворец дожа, новости о новой фусте уже разлетелись по всей Венеции. На мостах спорили купцы, у причалов ругались матросы, возле таверн люди перебивали друг друга, доказывая, что лично видели, как корабль вылетел из ворот Арсенала словно стрела и пошёл по лагуне быстрее всего, что вообще сейчас могло плавать по воде. И именно поэтому две отдельные процессии лодок, почти одновременно отошедшие от дворца дожа в разные стороны города, сразу привлекли к себе внимание.

В одной сидел огромный молчаливый швейцарец, мрачно вспоминающий последние слова маркиза о том, что он не должен говорить в доме Морозини ни слова, и чем ближе лодки подходили к дому венецианского нобиля, тем сильнее Бернарду казалось, что-то как слишком быстро он согласиться на это странное поручение, и это могло принести проблемы, причем личного для него.

Тем временем совсем в другой части Венеции лодки с Лоренцо Медичи двигались по каналам в сторону дома Барбариго и молодой флорентиец тоже начинал понемногу понимать, почему синьор Бернард перед отплытием, смотрел на него с таким сочувствием.

Одно дело стоять рядом с Иньиго на палубе новой фусты, слушая восторженные вопли толпы, а совсем другое, ехать в дом одного из древнейших родов Венеции, чей отпрыск стал причиной громкого утреннего скандала и всё это в сопровождении пятидесяти человек охраны на нескольких лодках, чтобы весь город точно увидел, что представитель маркиза Иньиго де Мендосы прибыл именно к Барбариго.

Лоренцо сидел с идеально прямой спиной, мыслено вспоминая всё, что говорил ему Иньиго перед отправлением: не заискивать перед Барбариго, не суетиться, помнить, что он Медичи и представитель самого маркиза, а значит держаться спокойно и холодно-вежливо, словно подобные визиты для него являются привычным делом.

Правда, чем ближе лодки подходили к дворцу Барбариго, тем сильнее молодому флорентийцу казалось, что зря он наверно на это согласился, поскольку ответственность на нём сейчас лежала просто колоссальная.

* * *

Дом Морозини встретил барона Форментерского непривычной тишиной. Несмотря на количество слуг и людей внутри, после утренней истории с уничтоженной картиной, воздух в доме словно до сих пор оставался тяжёлым. Когда лодки одна за другой остановились у причала, несколько слуг вышли, посмотрели кто прибыл, а затем почти бегом скрылись внутри.

Бернард молча поднялся по ступеням причала и оставляя солдат на улице, вошёл внутрь дома уже один. Сильвестро Морозини, предупреждённый слугами, появился быстро, словно и ждал чего-то подобного, несмотря на то, что маркиз на испытании фусты говорил с ним сегодня спокойно.

Увидев перед собой вассала маркиза де Мендосы, он несколько секунд внимательно смотрел на него, и наконец устало спросил.

— Синьор Бернард, полагаю, вы прибыли не просто так?

Швейцарец молча поклонился, достал первый документ и протянул его хозяину дома.

— Маркиз не соизволил даже приехать лично? — нахмурился Морозини.

Бернард вместо нормального ответа, просто пожал плечами.

Синьор Морозини несколько секунд пристально смотрел на него, пытаясь понять издевается ли тот над ним, но затем всё понял.

— Господи, он правда приказал вам молчать в моём доме?

Швейцарец, обречённо вздохнув, кивнул.

Несколько стоявших неподалёку слуг невольно переглянулись, а сам Сильвестро Морозини покачал головой так, словно перестал удивляться поступкам Иньиго де Мендоса, а затем взяв письмо из рук барона, начал его читать. Оказалось, что это контракт, уже подписанный самим маркизом, так что чем дальше венецианский нобиль читал, тем сильнее менялось выражение его лица. Когда же он дочитал его до конца, то очень медленно поднял взгляд на Бернарда.

— Он хочет заключить с домом Морозини контракт на ещё пять кораблей?

Швейцарец спокойно кивнул.

— И вексель на это, пойди тоже у вас с собой?

Бернард снова кивнул и вытащив из сумки, показал Морозини второй документ.

Именно в этот момент наверху лестницы мелькнуло светлое платье и послышались лёгкие шаги. Оба мужчины подняли головы услышав их, и Бернард тяжело вздохнул, понимая, что сейчас его задание станет ещё тяжелее.

Девушка медленно спустилась вниз, остановившись рядом с отцом, и перевела взгляд сначала на барона, затем на письмо в руках Сильвестро Морозини.

— Я увидела много вооружённых людей внизу, — тихо сказала она, — что случилось отец?

Сильвестро Морозини несколько секунд задумчиво смотрел на дочь, затем молча протянул ей контракт. Анна взяла его в руки, вздрогнула, увидев такие до боли знакомые идеальные буквы почерка Иньиго и медленно пробежалась глазами по тексту, после чего изумлённо подняла взгляд на отца.

— Он даёт нам ещё пять кораблей? — удивлённо спросила она, поскольку после уничтожения сегодня картины, в написание которой он вложил душу, она ожидала от него чего угодно, но уж точно не контракта на постройку кораблей.

Сильвестро Морозини устало усмехнулся и кивнул в сторону неподвижно стоящего швейцарца.

— А ещё Анна, синьор Иньиго, как обычно, в своём репертуаре, — покачал он головой, — представь, он запретил барону Форментерскому говорить у нас дома хоть слово, чтобы не дай Бог это не выглядело как примирение, извинение или попыткой давить на твои чувства.

Анна удивлённо посмотрела на засмущавшегося после этих слов барона и спросила.

— Он правда вам такое приказал, Бернард?

Тот обречённо вздохнул и кивнул.

Девушка ещё раз посмотрела на бумаги у себя в руках, затем на молчаливого швейцарца, который стоял словно каменная статуя, ожидая их решения.

— Погодите, но ведь после того, как он отдал нам десять, он хотел построить ещё десять кораблей, — вскинулась она и посмотрела на барона, — Бернард, если он даёт нам пять, то кому он отдал остальные пять?

Швейцарец поморщился, затем задумчиво посмотрел сначала на неё, затем на Сильвестро Морозини, словно всерьёз размышляя, нарушать ли приказ маркиза и наконец начать говорить.

Тяжело вздохнув, он полез рукой к поясу и неожиданно для всех вытащил кинжал. Анна мгновенно побледнела, а Сильвестро Морозини схватился рукой за подлокотник кресла.

— Боже, синьор Бернард, только не говорите, что вы сейчас всё-таки решили объясняться именно таким способом! — испуганно вскрикнула она.

Швейцарец же сделал пару шагов вперёд и скорчив настолько злобное лицо, насколько только мог, несколько раз ткнул кинжалом в сторону Анны, но больше не приближаясь при этом к ней.

Девушка от неожиданности вздрогнула, затем медленно перевела взгляд на лезвие, направленное в её сторону, и через несколько секунд она, впрочем, как и отец, всё поняли, поскольку намёк был слишком прозрачным, как и утренние воспоминания.

— Барбариго, — устало произнёс глава дома Морозини вслух, хватаясь рукой за лицо.

Бернард довольно улыбнулся, кивнул и убрал кинжал обратно за пояс.

Несколько секунд в доме стояла тишина, после чего Анна неожиданно тихо рассмеялась, но смех этот получился одновременно усталым и растерянным.

— Этот человек неисправим, — покачала она головой, понимая, что задумал Иньиго.

Сильвестро Морозини взял контракт у дочери, затем медленно подошёл к столу, поставил подпись, подул на бумагу, чтобы высохли чернила и затем вернулся к барону, протянув ему документ.

Швейцарец молча взял его, отдал ему вексель и поклонившись обоим, направился обратно к выходу.

Когда тяжёлые шаги барона начали стихать где-то за порогом дома, Морозини ещё несколько секунд задумчиво смотрел, на закрывшуюся за посланником маркиза дверь.

— Знаешь, Анна, — устало проговорил он, — боюсь, дож сегодня был прав.

— В чём именно, отец? — удивлённо спросила у отца девушка.

Старый нобиль тяжело вздохнул.

— Венеция может действительно не пережить ещё несколько недель рядом с этим человеком.