Когда фуста развернулась обратно к лагуне, на палубе уже не осталось ни одного человека, который бы сомневался в успехе испытаний. Даже мастера Арсенала, ещё утром готовые спорить со мной до хрипоты и доказывать, что подобный корабль либо перевернётся, либо переломится на первой же волне, теперь смотрели на длинный корпус совсем иначе.

Мы ещё некоторое время гоняли фусту по лагуне, заставляя её входить в волну под разными углами, резко менять направление, проверяя руль, поведение корпуса и скорость разгона. Несколько раз мастера специально приказывали гребцам сбиваться с ритма, чтобы посмотреть, как поведёт себя длинный корпус при плохой работе вёсел, затем наоборот заставляли барабанщика разгонять людей до предела, но чем дольше продолжались испытания, тем отчётливее становилось ясно, что фуста выдерживает всё и имеет дополнительный запас прочности. Именно это пугало корабелов сильнее всего, поскольку теперь им предстояло признать, что я, которого они столько месяцев называли упрямым безумцем, внезапно оказался прав.

— Господи, — пробормотал один из мастеров, снова прислушиваясь к корпусу, — да она даже не скрипит толком.

— Не сглазьте, — тут же огрызнулся другой, — а то сейчас треснет посередине, и мы все дружно пойдём ко дну.

— Если бы она должна была треснуть, — спокойно заметил я, стоя у борта, — то сделала бы это ещё при выходе из Арсенала в море, когда вы все чуть не обделались от страха.

Несколько корабелов переглянулись.

— Не наговаривайте на нас, синьор Иньиго, — проворчал мастер Донато, — мы не боялись!

— Конечно нет, — хмыкнул я, — именно поэтому вы три раза читали молитву Деве Марии, а мастер Бортоломио только и делал, что крестился.

Корабелы смутились, но видя, что я так подшучиваю над ними, лишь тяжело вздохнули, не став ничего говорить в ответ. Лоренцо же, который всё это время едва не светился от восторга, громко рассмеялся.

— Синьор Иньиго, — покачал он головой, — я никогда в жизни не видел корабля, который двигался бы так быстро.

— Это потому, что ты Лоренцо — флорентиец, — перевёл я на него стрелы своих острот, — вы там у себя больше телегами интересуетесь, чем кораблями.

— Это неправда! — тут же возмутился он, пытаясь доказать мне, что они тоже моряки.

Корабелы, видя новую цель для насмешек, да ещё и такую вкусную, как флорентиец, тут же стали интересоваться у Лоренцо Медичи, строением колёс, осей и в целом телег, чтобы понять, как хорошо они ходят по морю. Парень злился, огрызался и было видно, что его очень обижает то, что венецианцы не принимают всерьёз его заявления, что они тоже могут ходить по морю.

Когда в очередной раз он хотел ответить что-то колкое, фуста поймала сильный порыв ветра и так резко рванула вперёд, что парень едва удержался на ногах, схватившись за снасти, корабелы вокруг него довольно заржали, тут же став намекать ему, что ходить и ползать, это не одно и то же. Даже ближайшие к нам гребцы и те ухмылялись, слыша, как мы дружески подтруниваем над возмущённым пареньком.

Проведя все испытания, какие мы хотели на первый раз, мы наконец повернули обратно к Арсеналу, солнце уже поднялось высоко над лагуной, разогнав утренний туман, а вдоль каналов народа стало даже больше, чем утром. Новость о том, что новая фуста не только не утонула, но ещё и носится по морю быстрее любого корабля, уже успела разлететься по половине Венеции. Люди стояли на мостах, сидели на причалах, махали руками, перекрикивались между собой и вытягивали шеи, пытаясь лучше рассмотреть возвращающийся корабль.

— Она возвращается!

— Господи, да посмотрите, как идёт!

— Да это же не корабль, а морской дьявол какой-то!

Даже гребцы на вёслах теперь сидели иначе, не как наёмные работяги, которых забрали с их корабля, для каких-то там странных испытаний, а как люди, внезапно понявшие, что стали частью чего-то большего.

Когда показались ворота Арсенала, все взгляды перевелись на меня, но я отрицательно покачал головой.

— Ни к чему рисковать, снижайте ход, мы показали всё, что хотели.

Бой барабана стал стихать и фуста замедляя ход, стала аккуратно подходить к воротам Арсенала.

— Синьор Иньиго, — проворчал мастер Бортоломио, который стоял рядом со мной у борта, — если вы теперь заставите нас строить ещё девятнадцать подобных чудовищ, я лично сопьюсь.

— Мастер, — спокойно ответил я, — сегодня же в Арсенале будет размещён заказ на постройку тридцати девяти таких же кораблей.

Тот посмотрел на меня с таким ужасом, что Лоренцо рядом едва не согнулся от смеха.

Фуста снова вошла в канал Арсенала, и толпа на берегах уже не кричала испуганно, как утром, теперь люди орали от восторга. Несколько молодых корабелов вообще бежали вдоль канала, стараясь не отставать от фусты и продолжая смотреть на неё так, словно перед ними было настоящее чудо.

Наконец корабль мягко ткнулся бортом о причал, и матросы начали принимать канаты, на палубе ещё несколько секунд сохранялась странная тишина. Я медленно оглядел корабелов, затем неожиданно для всех слегка поклонился им.

— Благодарю всех за работу, — спокойно произнёс я, — вы построили прекрасный корабль.

Несколько человек на палубе настолько растерялись, что не сразу поняли, что я вообще сейчас сделал. Поскольку за всё время работы над проектом мы орали друг на друга столько, что многие уже забыли, как вообще звучит нормальный разговор между людьми.

Мастер Донато несколько секунд молча смотрел на меня, затем неожиданно снял шапку и прислонил её к своим глазам.

Хмыкнув, я повернулся и спрыгнул на причал, затем подхватил Лоренцо, который едва не упал в воду и забирая ожидавших нас в волнении швейцарцев моей охраны, отправился на выход из Арсенала, поскольку нужно было доложить дожу, что первые, самые главные испытания прошли успешно и можно спокойно заказывать в Арсенале корабли в моём варианте.

* * *

Пока фуста ещё только готовилась к выходу из внутреннего канала Арсенала, во дворец дожа уже начали стекаться первые новости. После утреннего завтрака почти никто из старых нобилей не разошёлся по своим делам, поскольку слишком многое теперь оказалось связано с этим испытанием. За последний месяц новая фуста маркиза де Мендосы успела превратиться для Венеции во что-то гораздо большее, чем просто новый корабль. Слишком много денег уже было вложено в проект, слишком громким оказался скандал вокруг самого маркиза, слишком сильно весь Арсенал переругался между собой, пока строил этот странный корабль, а после сегодняшнего утра, после уничтоженной картины и истории с Анной Морозини, многие вообще не понимали, чего теперь ещё ожидать от Иньиго де Мендосы.

Кристофоро Моро сидел у высокого окна малого зала вместе с несколькими нобилями, задумчиво смотря на площадь святого Марка, когда в зал почти бегом вошёл один из дворцовых слуг. Тяжело переводя дыхание после быстрого бега через половину города, он низко поклонился дожу и собравшимся.

— Ваша светлость, испытания начинаются.

Несколько человек за столом сразу подняли головы от своих кубков с вином.

— Как маркиз? — спокойно поинтересовался дож.

Слуга заметно замялся, словно сам не понимая, как лучше объяснить увиденное.

— Он ведёт себя так, будто ничего не произошло, ваша светлость.

После этих слов старики невольно переглянулись, поскольку после утренних событий в доме Морозини, связанных с уничтожением его картины и ранением рук Анны Морозини, многие всё ещё ждали, что маркиз проявит хоть какие-то эмоции по этому поводу.

— Как именно? — нахмурился один из нобилей.

— Он шутит с корабелами, пил с ними травяной настой, смеётся. Синьор Морозини тоже там, он привёл лучших гребцов для испытаний и… — слуга запнулся, — они разговаривали друг с другом совершенно спокойно.

Джорджо Лоредано медленно покачал головой.

— Господи, — едва слышно пробормотал он, — этот человек вообще умеет вести себя как нормальные люди?

Дож тяжело вздохнул от этих слов и устало потёр пальцами переносицу.

Настоящее напряжение в зале появилось спустя некоторое время, когда двери снова резко открылись и внутрь почти влетел уже другой слуга, запыхавшийся настолько, что несколько секунд он вообще не мог заговорить.

— Ваша светлость…они…они разгоняют фусту прямо в канале Арсенала! — отдышавшись, выпалил он.

После этих слов несколько стариков одновременно поднялись со своих мест.

— Что значит разгоняют? — резко спросил один из нобилей.

Слуга судорожно вдохнул.

— Набирают скорость, находясь в канале Арсенала! Очень быстро! Люди вдоль канала кричали, что они сейчас разобьются о ворота! Маркиз приказал барабанщику ускорять ритм, а корабелы чуть с ума не сошли! Я слышал, как один из мастеров кричал, что их всех сейчас размажет по стенам Арсенала!

Кристофоро Моро медленно закрыл глаза рукой.

— Ну конечно, — устало произнёс он, — разумеется, как могло быть иначе, когда он там.

Нобили теперь смотрели друг на друга уже без всяких улыбок, поскольку слишком хорошо понимали, что может произойти. Если фуста сейчас потеряет управление или врежется в ворота, то погибнут не только люди на борту, но и сам проект вместе с репутацией Арсенала.

Именно в этот момент двери снова распахнулись и в зал буквально ворвался третий гонец.

— Ваша светлость! Она вышла из Арсенала! — радостно закричал он, сияя от восторга.

— И? — резко спросил дож, поскольку если произошла катастрофа, то это затронет и его самого, ведь именно его слово послужило гарантией того, что маркиз де Мендоса способен возглавить рейд на Османскую империю, под который уже были выделены огромные деньги из казны Светлейшей республики.

— Она поймала ветер! — заторопился слуга, глотая окончания, — фуста вылетела из ворот как стрела, ваша светлость! Она пошла ещё быстрее после того, как они подняли парус! Рыбацкие лодки даже рядом держаться не могут! Она обгоняет вообще всё, что сейчас есть в лагуне!

— Господи… — пробормотал кто-то из стариков.

Но гонец уже не мог остановиться, пытаясь рассказать всё, что он видел.

— Корабелы Арсенала носятся по палубе словно обезумевшие! Слушают корпус, всё время что-то проверяют!

— А маркиз? — неожиданно спросил дож.

Слуга на мгновение запнулся.

— Он единственный стоял спокойно и смотрел вперёд, ваша светлость.

После этих слов старые нобили снова переглянулись, поскольку именно это пугало их сильнее всего. Было очень странно не видеть эмоций у человека, которого удар за ударом настигали различные личные трудности. Сначала Анна, потом совместная картина с Беллини для неё, потом резкий разрыв, поединок с её женихом, сегодня так и вообще, уничтожили всё, что он для неё сделал. И вместо того, чтобы как-то на это по-человечески отреагировать, он спокойно идет в Арсенал и занимается испытанием корабля.

Ближе к полудню новости начали приходить уже почти непрерывно. Теперь к дворцу стекались не только слуги и помощники, но и люди самих корабелов, младшие чиновники Арсенала, родственники мастеров и случайные свидетели, перебивая друг друга и рассказывая примерно одно и то же: фуста выдержала всё, легко входила в волну, почти не теряла скорости при манёврах, а мастера Арсенала оставшиеся на берегу смотрели на неё так, словно сами не понимали, как вообще они сумели построить подобное.

Последний гонец прибыл во дворец дожа уже ближе к возвращению фусты и на этот раз, человек едва сдерживал улыбку.

— Ваша светлость, фуста возвращается. — доложил он.

— Как прошли испытания? — поднял на него взгляд дож.

— Всё прошло успешно, ваша светлость, — кивнул тот, — мастера светятся от счастья, а маркиз скоро будет здесь, я опередил его буквально на несколько минут.

После этих слов Кристофоро Моро очень медленно поставил бокал с вином на стол и несколько секунд задумчиво смотрел в сторону окна, где ярко светило солнце.

Джорджо Лоредано тяжело выдохнул и покачал головой.

— Ваша светлость, — задумчиво проговорил он, — может изберём Иньиго в Совет Десяти? Добьём, так сказать, старушку Венецию окончательно?

В другое время сидящие в зале нобили наверняка бы рассмеялись подобной шутке, поскольку сама мысль о том, что чужеземец оказался в столь высоком совете Светлейшей, выглядела совершенно нелепо, но после всего, что произошло за последний месяц в городе, смеяться почему-то не хотелось никому.

Дож поднял взгляд на старого друга и устало потёр переносицу.

— Я думаю, Джорджо, самым правильным выбором, будет как можно скорее отправить его к османам, — тяжело вздохнул он, — пусть теперь страдают они, поскольку ещё несколько недель пребывания Иньиго в Светлейшей, Венеция уже просто не переживёт.

От этой грустной, но слишком похожей на правду шутки, нобили лишь тяжело вздохнули, поскольку почти каждый из сидящих сейчас в этом зале неожиданно и правда понял, что настолько сильно устал от маркиза Иньиго де Мендоса, словно тот прожил в Венеции не месяц, а несколько бурных лет подряд.