Дож сидел за столом, задумчиво глядя на дымящуюся чашу с травяным настоем, когда в зал вошёл один из самых его доверенных людей. Он низко поклонился дожу и нобилям, но несколько секунд не решался заговорить, явно подбирая слова, отчего сидевшие за столом мужчины сразу напряглись, слишком хорошо понимая, что с таким лицом, хорошие новости не приносят.

— Ну же, Андреа! — Кристофоро Моро посмотрел на слугу суровым взглядом.

Тот побледнел, но всё же ответил, стараясь преподнести новость не так ужасно, как она выглядела на самом деле.

— Ваша светлость, как вы уже знаете…этим утром…синьор Альвизе Барбариго явился в дом семьи Морозини.

После этих слов в зале мгновенно стало тихо. Несколько нобилей медленно подняли головы, а один из стариков раздражённо отложил нож, уже понимая, что ничего хорошего дальше они не услышат.

— Андреа, ты испытываешь наше терпение, — холодно сказал дож, торопя слугу и тот понял, как ни подбирай слова, но о новости всё же придётся сказать, как она есть.

— Он уничтожил картину, ваша светлость.

Кристофоро Моро несколько секунд смотрел на слугу неподвижно, словно не сразу понял смысл услышанного.

— Андреа, подбирай пожалуйста свои слова правильно, что значит уничтожил? — медленно переспросил он, — повреждена рама? Часть изображения? Сама доска?

— Боюсь, что он разломал кинжалом доску на мелкие щепки, ваша светлость, — едва слышно ответил тот, — синьорина Анна пыталась его остановить, у неё сильно порезаны руки, но её жизни это не угрожает. Что касается картины, синьор Морозини сразу послал за мастерами Беллини, чтобы попытаться спаси то, что осталось, они сразу пришли, все трое, но лишь подтвердили, что картина мертва и восстановлению не подлежит.

После этих слов кто-то из старых патрициев тихо выругался себе под нос, другой же тяжело закрыл глаза, а сам дож очень медленно провёл рукой по лицу.

— Идиот! — едва слышно произнёс он, — какой же он идиот!

Ни у кого из сидящих за столом не было сомнений в сторону кого предназначались эти слова, поскольку все опытные политики и интриганы мгновенно поняли, что произошло сегодня для Венеции. Это был уже не просто скандал, не просто ревность и даже не история о несчастной любви, теперь в Венеции появился публично уничтоженный образ Мадонны, кровь на руках дочери Морозини и молодой патриций, который в припадке ярости кинжалом изрубил работу целых трёх мастеров Беллини. Отлично начался день!

— Альвизе уехал? — наконец спросил слугу один из нобилей.

— Его галера вышла из лагуны двадцать минут назад, — ответил слуга.

— И слава Богу, — мрачно пробормотал один из стариков, — иначе я даже не знаю, что произошло даже не с ним, а со всем городом.

— Ещё, ваша светлость, — продолжил Андреа, — следом за мастерами, прибыл глава дома Барбариго, он пытается договориться с синьором Сильвестро Морозини, оставить этот случай между двумя домами, не доводя его до разбора на Совете Десяти. Я слышал из разговоров, сопровождающих синьора Джованни Барбариго, речь идёт о большой компенсации и любой помощи синьорине Анне, какую она только захочет.

Сам дож молчал, задумчиво глядя в свой бокал с уже остывшем травяным настоем, пытаясь охватить весь масштаб катастрофы, произошедшей за совсем небольшой по меркам города, временной отрезок.

— Ваша светлость? — слуга, видя, что дож молчит, подумал, что он не расслышал его последних слов.

— Я слышал тебя Андреа, — Кристофоро Моро поднял взгляд на взволнованного слугу, — возвращайся и узнай, принял ли синьор Сильвестро Морозини эти извинения и компенсацию, нам ещё не хватало публично судить дом Барбариго из-за одного их идиота.

— Слушаюсь, ваша светлость, — Андреа поклонился и повернувшись, отправился обратно к дому семьи Морозини.

Один из нобилей осторожно кашлянул и повернулся к слугам, которые обслуживали их стол.

— А синьор Иньиго-то уже знает?

Вопрос был настолько хорош, что даже дожа вывел из раздумий, Кристофоро Моро поднял взгляд на слуг, обычного источника дворцовых сплетен и слухов.

— Нет, — ответил нобилю дворецкий, — о случившемся в доме Морозини мы сказали его слугам, когда это только стало известно, но поскольку других подробностей не было, они ответили, что не осмелятся подойти к нему с этим.

Дож тяжело выдохнул.

— И правильно сделали, — негромко произнёс он, — я не хочу, чтобы подобные новости он услышал не из тех губ.

В этот момент двери зала открылись и словно сама судьба выбрала именно эту секунду, чтобы он появился. Маркиз вошёл внутрь привычным уверенным шагом, а рядом с ним, после расставания с Анной, шёл привычно уже Лоренцо Медичи, что-то оживлённо рассказывающий своему наставнику. Позади них молчаливой тенью шёл огромный швейцарец и неизменная охрана, которая сопровождала маркиза везде, даже при перемещениях внутри дворца дожа.

Оба вошедших были в хорошем настроении, и совершенно очевидно, что они ещё ничего не знали.

— Доброе утро, синьоры, — спокойно поклонился маркиз присутствующим.

Лоренцо, заметив лица сидящих за столом нобилей, сразу замолчал, поскольку совсем недавно он это уже видел, и подобная тишина не сулила ничего хорошего. Почувствовал неладное и маркиз, его взгляд быстро пробежался по лицам присутствующих в зале людей: бледный слуга у стены, напряжённый дож, старые патриции, которые почему-то избегали смотреть ему в глаза.

Он едва заметно нахмурился.

— Мы в этом городе когда-нибудь сможем спокойно позавтракать?

Никто не хотел первым произносить эти слова, все косились на дожа, который понимая, что отдуваться за всё ему, наконец тяжело вздохнул.

— Иньиго, — медленно начал он, — сегодня утром синьор Альвизе Барбариго ворвался в дом семьи Морозини.

Маркиз спокойно слушал, будто это были все незнакомые ему люди.

— Он уничтожил картину, — закончил лаконично своё предложение, Кристофоро Моро.

Лоренцо Медичи резко побледнел и изумлённо посмотрел сначала на дожа, затем на маркиза де Мендосу.

Тот несколько секунд вообще никак не отреагировал на услышанное, только очень медленно перевёл взгляд в сторону окна.

Один из старых нобилей кашлянул и осторожно добавил.

— Синьорина Анна пыталась его остановить, у неё порезаны руки, но угрозы жизни нет.

После уже и этих слов все сидящие за столом смотрели только на маркиза, ожидая от него всего чего угодно: ярости, угроз, мести, или хотя бы хоть каких-то эмоций.

Но маркиз де Мендоса молча подошёл к столу, спокойно отодвинул стул и сел на своё обычное место.

— Лоренцо, ты будешь завтракать? — спокойно поинтересовался он у парня, который смотрел на него с таким потрясением, словно видел его впервые.

Пока Медичи садился рядом, маркиз невозмутимо отрезал себе кусок сыра, затем налил себе немного травяного настоя и показав ножом на тарелку с хлебом, в полной тишине сказал.

— Надеюсь, синьоры, сегодня хлеб будет горячим, а то вчера я не успел попробовать его, пока он не остыл.

Несколько старых нобилей переглянулись, а Кристофоро Моро внимательно посмотрел на маркиза.

— Иньиго, — осторожно произнёс дож, — ты понимаешь, что произошло?

— Разумеется, ваша светлость, — спокойно ответил тот, беря хлеб и намазывая масло на него.

— О, надо же, и правда горячий, — обрадовался он, теплому куску хлеба у себя в руке.

— И что ты намерен делать? — дож не мог оставить ситуацию как есть, поскольку на Иньиго сейчас были возложены слишком большие надежды и планы. Его срыв — это проблемы не только у него самого, но и у всей Республики. Заказы на постройку предоплаченных городом кораблей уже были размещены в Арсенале, под это начались закупки всего того, что Арсенал потратит из своих запасов.

Маркиз поднял на дожа спокойный взгляд.

— Сегодня должны впервые спустить на воду первую пробную фусту, сделанную по моим эскизам, ваша светлость, — ровным голосом ответил он, — я хочу участвовать в её испытаниях, чтобы всё прошло гладко. Ведь от этого будет зависеть, как мы будем дальше строить корабли: по моему проекту, или как привыкли корабелы, так мы с ними по итогу договорились, чтобы не поубивать друг друга.

После этих слов он продолжил спокойно завтракать, не сказав ни слова, ни о картине, ни об Анне, ни об Альвизе и именно это спокойствие напугало старых нобилей сильнее всего.

Сидящий перед ними человек выглядел так, словно только что услышал не о разрушении самой дорогой для него вещи в этом городе, а о случайном ливне над лагуной.

Кристофоро Моро, глядя на спокойно завтракающего молодого человека, впервые за всё время их знакомства почувствовал, что он оказывается многого не знает о маркизе Иньиго де Мендоса.

* * *

После завтрака, я, как и планировал до разговора с дожем, отправился в Арсенал. Не стало удивлением, что там уже обо всём знали, поскольку со мной впервые никто не спорил и отводили при разговоре глаза. Все главные корабелы, которые отвечали каждый за своё направление, по сути, местного аналога конвейера будущего, так строили в Арсенале корабли, подошли ко мне.

— Синьор Иньиго, может по чашечке травяного настоя? Перед самим спуском? — поинтересовался у меня внезапно, мастер Донато ди Сильвестро.

Я изумлённо посмотрел на него.

— Мастер Донато, вас утром подменили? — иронично поинтересовался я у него, — а как же предложение мне заняться нетрадиционными способами любовных отношений с определёнными портовыми женщинами, используя при этом предметы, не предназначенные к этому в обычной жизни?

На лицах корабелов показались лёгкие улыбки, это была самая лёгкая форма оскорблений, которой мы ещё совсем недавно обменивались с мастером, отвечающим за вёсла. Он стушевался, но я спокойно заметил.

— Но я не против, если только расскажите мне за чашкой, что за лодырей дал нам в качестве гребцов синьор Сильвестро, они вообще вёсла-то в руках держали?

Мастер Донато, обрадованный тем, что я согласился, повёл меня и всех остальных в их святая святых, бурча при этом.

— Ах, синьор Иньиго, и не говорите, все какие-то хилые, болезненные, как бы не померли по пути.

— Скинем их за борт и сядем за вёсла сами, — хмыкнул я, — я хочу так разогнать фусту, чтобы попробовать разбить её о волны.

Корабелы переглянулись.

— Но тогда вы проиграете наш спор, синьор Иньиго, — заметил мастер плотников, отвечающий за обшивку корпуса.

— Мастер Бортоломио, — я повернулся к нему, — зачем мне дерьмовый корабль, если он развалится уже на испытаниях? Меня впереди ждут серьёзные битвы с османами, так что мне нужен корабль, который не затонет сразу при выходе из Лагуны. Если это будет ваш вариант, что же, я смиренно приму своё поражение.

Корабелы переглянулись, мы вошли в домик, в который меня никогда не пускали, мастер Донато разлил по маленьким глиняным стопкам травяной настой и мы, обжигая губы и дуя на напиток, стали пить, косясь друг на друга.

Когда этот почти священный ритуал был выполнен, мы все вместе отправились к водяным воротам Арсенала.

Там уже стояло столько народа, словно сама Светлейшая собралась сегодня смотреть не на испытание нового корабля, а на массовые казни. Люди толпились на мостах, сидели на причалах, свешивались из окон ближайших домов, а кое-кто даже забрался на крыши складов и мастерских, лишь бы увидеть собственными глазами, ради чего последние недели весь Арсенал едва не переругался между собой насмерть.

Сама фуста уже ждала нас на воде, покачиваясь у широкого выхода из внутреннего канала, и даже среди десятков кораблей вокруг выглядела настолько непривычно, что многие невольно замолкали, когда впервые переводили на неё взгляд. Длинная, узкая, почти хищная, она казалась не творением венецианских мастеров, а каким-то морским зверем, случайно заплывшим в лагуну. У неё не было тяжёлых резных украшений, ярко раскрашенных надстроек и привычной для богатых судов вычурности. Низкий вытянутый нос уходил вперёд почти над самой водой, длинный корпус казался слишком тонким для своей длины, а большой латинский парус, пока ещё свёрнутый вдоль реи, только усиливал ощущение, что это судно строили не для красоты, а исключительно ради скорости и войны.

Я слышал, как за спиной у толпы кто-то негромко пробормотал.

— Да она перевернётся на первой же волне.

— Или переломится посередине, — тут же ответил второй голос.

Стоявшие рядом корабелы зло покосились на говоривших, поскольку фуста за этот месяц уже перестала быть только моим проектом. Они слишком долго с ней мучились, слишком много спорили, слишком часто орали друг на друга, чтобы теперь спокойно слушать подобные слова.

Сильвестро Морозини уже был там, несмотря на случившееся в его доме утром, но правда тоже старался не смотреть мне в глаза.

— Синьор Сильвестро! — позвал я его, показывая на гребцов, — мы с мастерами думаем, что они помрут в дороге. Вы точно уверены, что они хороши?

Венецианец изумлённо на меня посмотрел, словно не веря, что я говорю с ним так спокойно, но взяв себя в руки, ответил.

— Синьор Иньиго, если помрёт хоть один, я оплачу попойку всего плотницкого цеха Арсенала.

— Вы синьор Сильвестро, не разбрасывайтесь так легко подобными обещаниями, — улыбнулся я, — а то под шумок кого-то могут и скинуть за борт, чтобы получить бесплатную выпивку. Давайте остановимся на трёх? Ну потерю-то трёх гребцов мы точно заметим!

Он через силу улыбнулся.

— Хорошо, пусть будет три, синьор Иньиго.

Я повернулся к корабелам.

— Ну что? Вперёд?

— После вас, синьор Иньиго, — меня все пропустили вперёд, а мастер Донато не выдержал и съехидничал, — может она сразу и потонет, как только вы взойдёте на борт, и плыть тогда никуда не нужно будет.

— Ставлю больше на то, мастер Донато, — хмыкнул я, — что вы будете строить для меня ещё тридцать девять таких кораблей, все по моим эскизам.

Он обречённо вздохнул, не сильно торопясь последовать за мной.

Когда мы поднялись на палубу, я впервые смог посмотреть на фусту уже не с причала, а изнутри, ощущая под ногами лёгкое покачивание длинного корпуса. Даже сейчас, стоя неподвижно неподалёку от водяных ворот Арсенала, она ощущалась совсем иначе, чем привычные венецианские галеры или галиоты, на которых я плавал неоднократно: уже, легче, словно вся её конструкция только и ждала мгновения, когда сможет наконец сорваться с места.

Лоренцо, ступив следом за мной на палубу, сразу завертел головой по сторонам, стараясь рассмотреть всё одновременно: длинную центральную дорожку, непривычно низкий нос, новые крепления вдоль бортов и длинные еловые вёсла, которые сейчас ровными рядами лежали над водой.

— Господи, синьор Иньиго, — тихо пробормотал он, — она внутри ещё уже, чем кажется снаружи.

Я хмыкнул и пожал плечами, поскольку любые слова тут были уже излишни, фуста должна была показать себя в деле.

Мастера Арсенала поднимались на борт уже не с тем настроением, какое у них было ещё месяц назад, когда они только получили мои эскизы и чертежи. Тогда они смотрели на будущий корабль, как на дурость богатого чужеземца, который решил учить Венецию строить корабли. Теперь же, мастер, отвечавший за корпус, почти сразу опустился на колено и приложил ладонь к шпангоуту, будто врач, слушающий сердце пациента, другой подошёл к рулю и проверил железные крепления, третий же начал дёргать натянутые канаты так яростно, словно надеялся, что один из них лопнет и тем самым он докажет мою неправоту.

И даже мастер Донато, поднявшись на борт последним, вместо привычной ругани, молча прошёлся вдоль длинного корпуса.

— Не нравится мне это, — наконец проворчал он, — ощущение такое, будто стоишь не на корабле, а на арбалетном болте.

— Это же отлично, — спокойно ответил я, — значит, лететь будет очень быстро.

Несколько корабелов нервно усмехнулись, но по их лицам было видно, что сегодня им уже не до привычных шуток.

Когда последний матрос поднялся на борт и барабанщик занял своё место ближе к центру корпуса, он вопросительно посмотрел сначала на мастеров, потом на меня.

Я медленно обвёл взглядом палубу, гребцов, положивших руки на вёсла, натянутые снасти и стоявших вдоль каналов людей, которых снаружи становилось всё больше и больше.

Казалось, вся Венеция сегодня собралась посмотреть, утонет ли моя безумная фуста прямо при выходе из Арсенала или всё-таки сумеет идти по морю.

— Отдать канаты, — спокойно приказал я.

Канаты с тяжёлым всплеском упали в воду, и пока их втягивали на берег, барабанщик коротко ударил в барабан.

Глухой звук раскатился под сводами Арсенала, гребцы одновременно взялись за длинные еловые вёсла, сделали первое движение и фуста медленно двинулась вперёд.

Первые мгновения она словно осторожничала, будто сама ещё не понимала, чем именно ей предстоит стать. Длинный корпус плавно вышел из тени причалов и начал скользить по каналу к воротам, а вёсла входили в воду почти без всплесков.

— Ровнее! — почти сразу заорал один из мастеров на гребцов, — не дёргайте её! Вы не шлюху в переулке лапаете!

Я хмыкнул, мастера улыбнулись, а барабан снова ударил.

— Раз.

— Раз-два.

— Раз-два.

Постепенно дыхание людей на вёслах слилось в единый ритм с ударами барабана и тяжёлым шипением пенящейся воды вдоль длинного корпуса фусты.

Мы всё ближе подходили к воротам Арсенала и вместе с этим впереди становилось видно всё больше людей. Причалы, мосты, склады, окна ближайших домов, всё было забито народом настолько плотно, что местами люди буквально висели друг над другом, лишь бы увидеть новый корабль, о котором было столько слухов.

Именно в этот момент мне в голову пришла мысль, от которой я невольно улыбнулся, а поскольку Сергио рядом не было, то и остановить меня было некому.

— Быстрее, — спокойно приказал я барабанщику.

Тот сначала даже не понял, что я сказал.

— Синьор Иньиго? — недоумённо повторил он.

— Быстрее, — холодно приказал я, глядя вперёд на раскрывающиеся перед нами ворота Арсенала, — хочу, чтобы Светлейшая хорошо нас запомнила.

Барабанщик изумлённо посмотрел на мастеров. Те сначала тоже не поняли, что именно я задумал, но затем один за другим начали бледнеть.

— Синьор Иньиго, — осторожно произнёс мастер Бортоломио, — в канале?

— А где ещё? — спокойно поинтересовался я у него.

— Вы с ума сошли⁈ — не выдержал другой корабел, — а если что-то пойдёт не так? А если гребцы дёрнут корабль и фуста зацепит бортом стену? Нас же всех размажет по этим воротам!

Я пожал плечами.

— Значит, вы плохо её построили, — ещё более спокойным тоном ответил я.

После этих слов я перевёл холодный взгляд на барабанщика.

— Я. Сказал. Быстрее.

Тот сглотнул, затем глубоко вдохнул и ударил.

— Раз-два.

— Раз-два.

— Раз-два.

Ритм сразу стал тяжелее и быстрее.

Гребцы навалились на длинные вёсла и фуста начала стремительно разгоняться прямо внутри канала Арсенала. Теперь уже даже люди на берегу начали понимать, что происходит что-то странное. По толпе прокатился тревожный шёпот, кто-то закричал от страха, кто-то, наоборот, замолчал, а длинный узкий корпус уже нёсся вперёд по каменному коридору между стенами Арсенала так быстро, что вода белой пеной расходилась вдоль бортов.

— Господи…

— Да он убьёт их всех…

— Они же сейчас врежутся!

Даже стоя на палубе, я слышал оглушительные вопли людей, стоящих вдоль канала, а мастера вцепились побелевшими руками в борта и снасти, одновременно прислушиваясь к каждому звуку корпуса. Один смотрел на руль, второй на шпангоуты, третий не сводил взгляда с носовой части, которая сейчас буквально летела к выходу из Арсенала, а я один стоял совершенно спокойно, смотря только вперёд.

Ветер начинал тянуть запах моря сквозь всё ещё открывающиеся ворота, а барабан бил всё быстрее и быстрее.

— Раз-два.

— Раз-два.

— Раз-два.

Когда фуста вырвалась из ворот Арсенала, которые, казалось, открылись полностью только прямо перед её носом, это произошло настолько стремительно, что толпа на мгновение просто онемела. Длинный узкий корабль буквально выстрелил из каменного прохода в лагуну, взрезая воду острым носом, а белые брызги взлетели вдоль бортов почти до самой середины палубы, окатив гребцов и нас всех солёной водой.

— Парус! — приказал я.

Матросы тут же рванули снасти и большой латинский парус резко развернулся над палубой, тут же поймал сильный морской ветер и в то же мгновение фуста словно ожила окончательно. Она и так была на приличной скорости, а тут, ещё и с попутным ветром, она не поплыла, а полетела по волнам.

Длинный корпус начал не тяжело переваливаться через волну, как обычные суда, а почти скользить поверх воды, разрезая лагуну с такой скоростью, что даже мастера Арсенала несколько секунд смотрели вперёд совершенно ошеломлённо.

Толпа на берегу взорвалась криками.

— Святая Мария!

— Да она летит!

— Господи Боже…

Лоренцо, стоя рядом со мной, вцепившись обеими руками в борт, смеялся от восторга так искренне, будто увидел настоящее чудо.

— Синьор Иньиго! — почти кричал он, перекрывая ветер и бой барабана, — она безумно быстрая!

Даже несмотря на волну, несмотря на тяжёлый морской воздух и ветер, фуста шла так, как не должен был идти ни один корабль этого времени, и только сейчас я понял, что, пожалуй, перестарался со своими улучшениями и новинками, поскольку фуста в итоге получилась совершенно из другой эпохи. Более поздние пропорции, лучшая гидродинамика, облегчение от ненужного декора сжигающего килограммы веса, лучшие вёсла, более жёсткие требования к обработке корпуса и понимание скорости, как главного оружия, всё это привело к тому, что у меня и Венеции появился корабль из начала XVI века. Абсолютно точно мой личный просчёт.

Осознание этого пришло, и я тяжело вздохнул. Я так старался не ускорять технологический прогресс этого мира, но внезапно возникшие чувства к Анне, выбили меня из душевного равновесия, и я, чтобы задавить в себе любые эмоции, с головой окунулся в работу, а поскольку не хотелось при этом ещё и опозориться перед мастерами, то случилось то, что случилось — я перестарался.

Снова вздохнув, и понимая, что ничего уже не поправить, мне оставалось только наслаждаться результатами своего и мастеров Арсенала кропотливого труда.

Я физически ощущал, как длинный корпус под ногами начинает буквально оживать, подстраиваясь под скорость, волну и ветер. Вместо тяжёлого удара о воду, который обычно сопровождал быстрый ход галер, фуста словно сама проскакивала над гребнями волн, только изредка вздрагивая всем корпусом, когда особенно сильный порыв ветра или волна били в её носовую часть.

Брызги теперь почти всегда долетали до середины палубы, ветер срывал плащи с плеч, а барабанщик, почувствовав ход корабля, сам начал всё сильнее входить в ритм, отбивая удары уже с каким-то почти безумным восторгом.

— Раз-два.

— Раз-два.

— Раз-два.

Гребцы наваливались на длинные вёсла так слаженно, что становилось понятно, что синьор Сильвестро привёл на испытание самых лучших, кого только смог найти. Длинные облегчённые вёсла пружинили под нагрузкой, уходя в воду почти одновременно, и фуста после каждого нового гребка словно ещё сильнее выстреливала вперёд.

Корабелы теперь уже носились по палубе словно обезумевшие. Один прислушивался к скрипу шпангоутов, второй проверял крепления руля, третий почти лёг грудью на палубу, пытаясь почувствовать, как работает корпус на волне.

— Держит! — заорал мастер Бортоломио.

— Пока держит! — тут же заорал ему в ответ другой.

Но по их лицам уже было видно, что они всё поняли, фуста не просто держалась, она шла быстрее всего, что они когда-либо строили ранее.