23 июля 1464 A . D ., Венеция, Венецианская республика

Утро выдалось тяжёлым и душным, поскольку над Венецией висел густой серый туман, а у дальних причалов уже готовилась к отплытию на остров Родос галера, которая должна была увезти молодого патриция подальше от Светлейшей, пока город не забудет хотя бы часть того позора, которым последние недели жила вся Венеция.

Сам Альвизе почти не спал с того самого дня, когда у него произошла схватка с маркизом у стен Арсенала. Сначала он пил, потом пытался читать, затем просто сидел, обхватив голову руками и смотря в одну точку, но голоса в голове не унимались и ничего не помогало ему их заглушить. Смех корабелов, лодочников, молодых нобилей и даже служанок, весь город друг другу пересказывал, как его раз за разом швыряли на мостовую возле Арсенала, но хуже всего были даже не сами насмешки, а имя маркиза, которое теперь звучало отовсюду: в тавернах, на пристанях, в домах патрициев. Особенно Альвизе сводили с ума разговоры о картине, о том, как все трое Беллини лично стояли за спиной у маркиза, когда тот рисовал Анну, как она каждый день любуется на Мадонну со своим лицом и как весь город уже успел услышать про этот подарок, а некоторые даже и увидеть его.

За несколько часов до отъезда, внутри Альвизе осталось только одно желание, хоть что-нибудь, да уничтожить, прежде чем покинуть, внезапно ставший ему ненавистным город. В какой-то момент, сидя в полной темноте своей комнаты, он даже подумал сначала убить Анну, за её измену, за то, что предала его. Мысль эта вспыхнула в голове коротко и страшно, но настолько ярко, что он сам испугался её. Перед глазами сразу возникло её лицо, её голос, её взгляд в тот момент, когда она говорила ему «да», уславливаясь о помолвке. Альвизе несколько секунд сидел неподвижно, тяжело дыша, затем медленно покачал головой.

«Нет, это было бы уже слишком. даже после всего случившегося, — испугался он собственных мыслей».

Но оставить всё просто так он тоже больше не мог, и тогда Альвизе понял, что именно причинит ей настоящую боль. Не сам маркиз, не очередной вызов на бой, а именно картина, то, что у неё осталось от краткой связи с этим чужеземцем.

«Картина! — наконец впервые за эти дни улыбнулся он, понимая, что наконец-то нашёл нужное решение, — не будет картины, не будет никаких физических доказательств того, что Анна ему изменила».

Он резко поднялся со своего места, вышел из комнаты и приказал позвать слуг. Те появились почти сразу, испуганно глядя на молодого патриция, который за последние дни словно постарел на несколько лет.

— Лодку, — коротко приказал он.

Никто не рискнул задавать ему вопросов и уже через несколько минут Альвизе сидел в длинной узкой лодке, закутавшись в тёмный плащ. Гондольер осторожно вёл судёнышко по ещё полупустым каналам, а молодой Барбариго всё это время молчал, глядя на тёмную воду. Иногда ему казалось, что он сейчас развернётся и всё же просто уедет на галере, как приказали отец и дож, а иногда он снова вспоминал лицо маркиза во время поединка и ощущал, как внутри поднимается удушающая его ярость. Но раз, за разом мысли возвращались к проклятой картине и принятому решению, заставляя Альвизе ещё сильнее стискивать рукоять кинжала.

Когда он вошёл в дом Морозини, слуги попытались его остановить, но одного взгляда молодого патриция хватило, чтобы они растерянно отступили: они знали кто он, из какого дома, и без приказа хозяина дома никто не решился тронуть молодого патриция из рода Барбариго. Альвизе был бледен, небрит, глаза его лихорадочно блестели, а рука так сильно сжимала рукоятку кинжала, что побелели пальцы.

— Где Анна? — хрипло спросил он у слуг.

Один попытался что-то ответить, но Альвизе, понимая, что счёт идёт на минуты, уже шёл вперёд сам, прекрасно зная дорогу. Тут же один из слуг бросился искать хозяина дома, другой, не решаясь силой остановить наследника Барбариго, поспешил следом, но дверь перед его носом закрылась и её подпёрли чем-то изнутри.

Анна, несмотря на раннее утро, уже сидела у окна с книгой в руках, но ещё не переодетая, в одной ночной рубашке с накинутыми на плечи пледом, так что когда двери её комнаты резко распахнулись, она вздрогнула от неожиданности и почти сразу побледнела, увидев его лицо.

— Альвизе? — растерянно произнесла девушка, поднимаясь с кресла, — ты же должен был уехать из Венеции!

Он даже не дал ей договорить, поскольку его взгляд сразу нашёл картину.

Мадонна стояла у стены в мягком утреннем свете, и тонкие полоски венецианского стекла едва заметно сияли, подсвечивая её изнутри мягким тёплым светом.

Альвизе замер, поскольку здесь была точка невозврата, именно здесь его жизнь разделится на до, и после. Анна увидела, как дёрнулось его лицо, увидела, куда направлен его взгляд и неожиданно всё поняла.

Она побледнела, книга выпала у неё из рук, и она бросилась к картине, вставая между нею и тяжело дышащим молодым мужчиной, которого, всего пару месяцев назад, а уже казалось, что давным-давно, лет может быть двадцать назад, она была готова назвать своим мужем.

— Нет, — тихо сказала она, — даже не смей!

Он отрешённо посмотрел на неё так, словно не слыша этих слов.

— Ты любила его? — глухо спросил он.

— Альвизе, уходи! — уже твёрже сказала Анна, чувствуя, как внутри неё всё холодеет от страха, — сейчас же!

Он вдруг коротко усмехнулся.

— Весь город смеётся надо мной, Анна.

— Потому что ты сам устроил этот цирк! — не выдержала она, — тебя никто не заставлял вызывать его на поединок!

Лицо молодого Барбариго исказилось от гнева.

— А что мне было делать⁈ Смотреть, как вся Венеция обсуждает вас⁈ Как ты, словно одна из тех женщин, что встречают моряков у пристаней, продаёшь себя чужеземцу за пригоршню флоринов для своей семьи?

— Я люблю его самого, а не его деньги! — сказала она спокойным и холодным голосом, так как всегда общалась только с теми, кто был её неинтересен, — ты же, после утроенного тобой позора, стал мне безразличен.

Именно эти её послание слова что-то сломали в нём и решение стало окончательным. Альвизе резко шагнул вперёд и с силой оттолкнул невесомую для него девушку в сторону. Анна вскрикнула и попыталась снова встать между ним и картиной, но он уже выхватил кинжал.

Первый удар пришёлся в стекло и тонкие пластины разлетелись по комнате с оглушительным треском, осыпав пол сверкающими осколками.

— Нет! — закричала Анна, испытывая такую боль, словно кинжал ударил не по картине, а прямо в её сердце, но Альвизе больше уже не слышал ничего.

Кинжал снова и снова вонзался в доску, а громкий треск дерева, рвущегося грунта и скрежет металла по краске слились в один страшный для Анны звук.

Каждый новый удар будто наконец давал выход всей той ярости, что душила Альвизе последние недели: лицо Мадонны, плащ, руки, свет, он уничтожал всё, что ещё оставалось между Анной, ним, проклятым маркизом де Мендосой и этой историей.

Анна пыталась схватить его за руку, ударила его, закричала зовя слуг, но молодой патриций словно обезумел, казалось, что это ни закончится никогда.

Наконец кинжал так глубоко вошёл в расколотую доску, что застрял, подёргав его за рукоятку и тяжело дыша, Альвизе замер.

В комнате царил полный погром, на полу блестели осколки стекла, куски краски и дерева, и Мадонны больше не существовало.

Анна медленно опустилась на колени перед тем, что было отколото от картины. Она даже больше не смотрела на Альвизе, только осторожно касалась пальцами полосок изрезанного лица, одежд Мадонны, щепок с телом младенца, словно ещё надеялась спасти хоть что-то. Острые края стекла впивались ей в ладони, но она будто не замечала боли, продолжая дрожащими руками собирать обломки расколотой доски.

Именно в этот момент дверь снаружи выбили и откидывая обломки стула, которым Альвизе подпёр дверь в комнату вбежал Сильвестро Морозини, а за ним тяжело дышали перепуганные слуги и привратники, кто-то пытался что-то объяснять, но глава дома Морозини, увидев комнату, понял всё сам. Он увидел разбитое стекло, изрезанную картину, свою дочь на коленях среди остатков того, что сейчас обсуждали все, кровь на её руках и стоящего рядом Альвизе с кинжалом в руке.

Несколько секунд Сильвестро просто молчал, пытаясь осознать, что произошло. Мысли метались в голове словно безумные, но одна была хуже другой.

Анна подняла на отца взгляд, и он почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Глаза дочери были сухими, но Сильвестро вдруг понял, что никогда ещё не видел её настолько сломленной. Ладони и пальцы девушки были все в мелких порезах, из которых тонкими струйками стекала кровь, пачкая остатки картины.

Альвизе обернулся, увидел хозяина дома, его лицо, затем медленно упираясь локтем, вытащил кинжал из расколотой доски, посмотрев на свои руки, испачканные краской и древесной пылью. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты. Ему никто не стал мешать, поскольку это было уже бессмысленно.

Сильвестро Морозини очень медленно перевёл взгляд на остатки Мадонны и впервые за последние годы на его лице появилось выражение настоящего ужаса. Он наконец понял, что именно сейчас произошло. Уничтожили не просто дорогую картину, подарок маркиза, но и работу всех трёх мастеров Беллини, а также символ всей этой истории и последнее, что связывало Анну с человеком, которого она любила.

Сильвестро стал задыхаться от охвативших его чувств, но кровь на пальцах дочери охладила его разум, нобиль подошёл к дочери, взял её окровавленные ладони в свои руки и приказал слугам.

— Позовите врача! Быстро!

Когда те бросились за их личным врачом, Сильвестро повернулся к другому слуге.

— Езжай к Беллини, — глухо приказал он, — скажи, что пострадала картина.

Когда спустя некоторое время в дом Морозини прибыли мастера Беллини, все трое, задыхаясь от быстрого бега, в комнате снова стало тихо.

Якопо Беллини кинул всего один взгляд на остатки картины, чтобы понять о непоправимости случившегося, затем медленно снял шапочку и тяжело провёл рукой по лицу, вытирая выступившие на глазах слёзы.

Джентиле громко выругался сквозь зубы, а Джованни, увидев изрезанное лицо Мадонны, сильно побледнел.

— Господи… — едва слышно произнёс он, чувствуя, как силы покидают его.

Анна сидела уже на стуле, с перевязанными руками, а рядом с ней на столе лежало всё, что осталось от расколотой доски.

Якопо осторожно взял самый крупный обломок, долго рассматривал трещины, затем перевёл взгляд на Сильвестро Морозини.

— Её можно спасти? — тихо поинтересовался у него хозяин дома.

Старый мастер очень долго молчал.

— Вы умеете воскрешать мёртвых, синьор Морозини? — наконец медленно ответил он, — я — нет.

После этих слов мастера, Анна заплакала уже вслух, и громкий надрывный девичий плач, услышали даже на улице, люди поднимали головы, пытаясь найти взглядом окно комнаты, где явно умер кто-то очень близкий плачущей девушке.

Через полчаса галера семьи Барбариго покинула Венецию, а стоя на корме корабля, пока лагуна медленно исчезала в утреннем тумане, Альвизе думал только об одном, о мести.