Вечером во дворце дожа было непривычно тихо. Не было слышно музыки, громких голосов и даже слуги двигались осторожно и почти бесшумно. За длинным столом сидело лишь несколько человек: сам дож, Сильвестро Морозини, отец молодого Барбариго и ещё несколько старых патрициев, слово которых было весомым для всех в Светлейшей.

Свечи спокойно горели в тяжёлых серебряных подсвечниках, отражаясь в кубках с вином, а разговор всё никак не начинался, хотя каждый из сидящих за столом прекрасно понимал, зачем его сюда пригласили.

Кристофоро Моро задумчиво смотрел в стоящий перед ним кубок, медленно вращая его в пальцах, затем тяжело выдохнул, прежде чем начать говорить.

— Светлейшая переживала и не такие скандалы, синьоры, но этот будет забыть ей очень непросто.

Никто не стал спорить, слишком много людей видели произошедшее возле Арсенала, слишком быстро разошлись слухи, а хуже всего было то, что каждый новый пересказ делал ситуацию только унизительнее для Альвизе Барбариго. Уже сейчас по тавернам и причалам рассказывали не сам поединок, а то, как высокий и сильный молодой патриций раз за разом летел на мостовую, не в силах достать своего более слабого по виду противника.

Отец жениха сидел мрачный и напряжённый. Он почти не притрагивался к еде, а пальцы его так сильно сжимали свой кубок, что казалось ещё немного и тонкое венецианское стекло лопнет.

— Мой сын защищал честь своей невесты, — наконец глухо произнёс он, — и вместо благодарности, он должен получать насмешки всего города?

— Ваш сын, — спокойно заметил один из старых патрициев, — должен был сначала подумать, где именно вызывать человека на бой. Он разве не знал, что возле Арсенала всегда толпы народа, и там даже драка лодочников к вечеру становится известна половине Венеции?

Барбариго-старший резко поднял взгляд от своего кубка.

— Вы предлагаете мне теперь ещё и обвинять собственного сына?

— Нет, — спокойно ответил нобиль, — я предлагаю вам смотреть на вещи трезво. Скандал уже случился, теперь вопрос только в том, насколько далеко он зайдёт.

Дож медленно поставил кубок на стол и оглядел присутствующих.

— Именно поэтому мы и собрались здесь, синьоры, — негромко сказал он, — Светлейшей не нужна вражда между двумя древними домами, особенно сейчас, когда Республика находится в войне с османами.

После этих слов он перевёл взгляд на главу дома Морозини.

— Синьор Сильвестро, — осторожно произнёс он, — я полагаю, вы уже поговорили с дочерью?

Сильвестро Морозини ответил не сразу, он несколько секунд задумчиво смотрел на тёмное вино в своём кубке, затем наконец поднял взгляд, принимая очень тяжёлое решение.

— Да, ваша светлость, — ровно ответил он, — говорил.

— И что сказала синьорина Анна? — вкрадчиво поинтересовался дож.

После этого вопроса за столом окончательно стало тихо. Даже слуги у стен замерли, понимая, что сейчас могут прозвучать слова, после которых многое уже нельзя будет вернуть назад.

— Анна просила передать, главе дома Барбариго, — спокойно сказал Морозини, — что не намерена выходить замуж за человека, который не способен себя контролировать, особенно после того, как она его об этом попросила.

Джованни Барбариго резко побледнел, но Сильвестро продолжил говорить тем же ровным голосом.

— И который, потеряв над собой контроль, умудрился ещё и проиграть.

Несколько секунд никто не говорил ни слова, все пытались осознать прозвучавшие слова. Джованни Барбариго, начав краснеть, стал медленно подниматься со своего места, ударив по столу рукой с такой силой, что зазвенела посуда. От этого резкого звука вздрогнули все.

— Морозини, между нашими домами заключён брачный договор, приданое вашей дочери уже определено, дата свадьбы назначена. Вы не можете просто взять и расторгнуть всё из-за одной драки!

— Одной драки? — впервые за весь вечер Сильвестро посмотрел прямо в глаза уже было понятно, бывшему партнёру, — я предупредил вас, чтобы Альвизе держался подальше от маркиза, но он вместо этого вызвал его на поединок посреди города и ещё проиграл у всех на глазах, так что теперь половина Венеции смеётся над этой историей, будто Светлейшей и без того было мало разговоров вокруг имени моей дочери! Он мог понять, что сейчас не время и не место для его ревности⁈

— А кто это начал, синьор Морозини? — голос Джованни Барбариго стал заметно жёстче, — это ваша дочь вела себя недостойно патрицианки Светлейшей! Или теперь считается нормальным жить рядом с чужеземцем, пока вся Венеция обсуждает их связь⁈

За столом снова стало очень тихо, а один из старых нобилей едва заметно поморщился, понимая, что разговор начинает заходить слишком далеко, но Сильвестро Морозини неожиданно для всех даже не изменился в лице, продолжив отстаивать честь своего дома и дочери.

— Синьор Джованни, — ровно ответил он, — Анна жила в отдельных комнатах дворца дожа, под защитой и покровительством самой Светлейшей, так что осторожнее пожалуйста со своими словами.

Барбариго хотел что-то ему ответить, но Морозини поднял руку и продолжил говорить, тем же спокойным голосом.

— И за тридцать тысяч флоринов контракта, синьор Джованни, очередь желающих оказаться рядом с маркизом уже выстроилась от дворца дожа до самого Арсенала, включая дочерей половины присутствующих здесь домов. Так что не нужно мне тут говорить, как она себя при этом вела.

Барбариго-старший грозно прищурился.

— Вы что, продаёте честь собственного дома за золото? — тихо поинтересовался он.

Сильвестро Морозини медленно покачал головой.

— Нет, синьор, — спокойно ответил он, — я просто не лицемерю.

Один из старых нобилей осторожно вмешался, пока разговор окончательно не перешёл в ссору, двух старейших и влиятельных домов.

— Синьоры, давайте пожалуйста без взаимных оскорблений, — устало произнёс он, — вопрос приданого можно решить отдельно, поскольку деньги возвращаются, а репутация — нет.

Джованни Барбариго тяжело опустился обратно на свой стул.

— Вы понимаете, что этим решением убиваете моего сына? — тихо спросил он у Сильвестро Морозини, но тот отвёл взгляд. Анна высказалась ему предельно ясно, он свою дочь знал как никто другой, и понимал, что она не изменит своего решения. По его молчанию, это поняли и все присутствующие за столом, а Джованни Барбариго схватился за голову.

Дож медленно провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул.

— Альвизе нужно на время исчезнуть из Венеции, — наконец негромко решил он, — пусть отправится по делам семьи: на Крит, Кипр, Родос, в общем мне всё равно куда. Пусть остаётся там, пока город не успокоится.

— Мой сын не трус, чтобы бежать, — тут же резко ответил дожу Джованни Барбариго.

— Никто и не говорит, что он трус, — спокойно заметил дож, — но если он останется здесь, то либо снова полезет к маркизу, либо окончательно станет посмешищем для всего города. Я пытаюсь спасти вашего сына, синьор Джованни, и вы должны это понять.

Тот ничего не ответил, поскольку дож был прав и это понимал не только он, но и все сидящие за столом. Одно дело, если бы он выиграл бой, или даже проиграл его не так позорно, сам при этом бросив вызов, и подняв руку на маркиза, другое, когда теперь вся Светлейшая смаковала подробности боя, когда небольшого роста и более сухощавого телосложения чужеземец, валял по земле одного из самых знатных отпрысков патрицианских домов Венеции, который был к тому же явно выше него и сильнее.

— Считаю, что мы поговорили, — закончил тяжёлый разговор Кристофоро Моро, показывая жестом, что все могут расходиться.

* * *

Зайдя утром за Лоренцо, я повёл его завтракать к дожу, а зайдя в зал, я спокойно поклонился присутствующим.

— Доброе утро, синьоры, — произнёс я ровным голосом.

— Доброе утро, Иньиго, — кивнул мне Кристофоро Моро, — прошу, присоединяйтесь к нашей трапезе.

Я сел рядом с Лоренцо, который после вчерашнего, выглядел подозрительно тихим и старался лишний раз ни на кого не смотреть. Видимо, Бернард всё-таки успел за вечер посветить его во все подробности происходящего, поскольку флорентиец теперь посматривал на меня с каким-то опасливым восхищением.

Я спокойно взял хлеб, намазал на него масло и налил себе немного травяной настойки и только после этого заметил, что за столом до сих пор стоит полная тишина, был слышен только негромкий перезвон столовых приборов, которыми нобили вяло елозили по тарелкам.

— Что-то случилось, синьоры? — поинтересовался я у всех, с лёгким удивлением в голосе.

Несколько венецианцев невольно переглянулись, а один едва не поперхнулся вином. Сам же дож тихо хмыкнул.

— Нет, Иньиго, — ответил он, — мы просто опасаемся, что если будем сильно шуметь, то ты начнёшь на нас орать, как вчера на мастеров Арсенала. Мне даже вчера пожаловались те, кто знает немного арабский, что в твоих речах звучало что-то касающееся ослов и жён тех мастеров, которые с тобой усердно спорят.

За столом послышались осторожные смешки, Лоренцо покраснел до самых кончиков ушей, а я тяжело вздохнул.

— Ваша светлость, вы даже не представляете себе, насколько упрямые люди, эти корабелы. Была бы моя воля, я задушил бы мастера Донато его же веслом.

— Зато вся Венеция теперь знает, что вы Иньиго, умеете обращаться не только с вёслами, — с лёгкой усмешкой заметил Джорджо Лоредан.

Лоренцо рядом со мной с красного цвета стал становиться белым, а я спокойно потянулся к сыру, взял его, положил на бутерброд и только потом поднял взгляд на нобиля.

— Синьор Джорджо, — невозмутимо ответил я, — я тихий и мирный человек, но парень сам вызвал меня на поединок, я лишь постарался не покалечить его сильнее необходимого.

Дож внимательно смотрел на меня несколько секунд, затем осторожно спросил.

— А почему вы этого не сделали? Он ведь вас ударил, а я знаю, что в Арагоне и Кастилии, откуда вы родом, весьма щепетильны в вопросах чести.

— Зачем? — спокойно поинтересовался я, — он не мой враг, не враг Венеции, просто оступившийся молодой человек.

Старые патриции, сидящие за столом, задумчиво переглянулись. Вчерашние рассказы очевидцев теперь окончательно сложились у них в голове в цельную картину, и она нравилась им всё меньше и меньше.

— Надеюсь, Иньиго, — осторожно продолжил он, — что твоё сегодняшнее посещение Арсенала пройдёт более спокойнее, чем вчерашнее.

— Дай Бог, чтобы так и было, ваша светлость, — тяжело вздохнул я, — но если мастера снова начнут рассказывать мне, что одинаковые вёсла делать невозможно, то я ничего не могу вам обещать.

Несколько стариков всё-таки рассмеялись, напряжение за столом немного спало, поскольку начались привычные уже мне разговоры о кораблях, ценах на древесину, а также о войне с османами, а я спокойно продолжил завтракать, будто вчера возле ворот Арсенала действительно не произошло ничего заслуживающего внимания.

После завтрака мы снова с Лоренцо отправились в Арсенал, и я раз за разом ловил его задумчивый взгляд на себе.

— Лоренцо? — я поднял бровь, — в тебе опять пробудились твои флорентийские корни? Иначе не понимаю, почему ты смотришь только на одного меня. Оглянись, смотри сколько вокруг красивых девушек!

Парень покраснел.

— Синьор Иньиго, вам доставляет удовольствие издеваться надо мной, всё время напоминая о постыдном? — хмуро поинтересовался у меня Медичи.

— Я издеваюсь? — изумился я, пристально посмотрев на него, и затем показал пальцем на Бернарда, — смотри, вот барон издевается надо мной? Когда подтрунивает над тем, что девственницы и я, просто несовместимы? И всех нужно сначала отдавать ему, а когда они лишатся девственности, уже только потом передавать мне. Так якобы будет безопаснее для всех вокруг.

Лоренцо Медичи перевёл взгляд на швейцарца, который попытался сделать вид, что его нет с нами в лодке.

— Бернард, у меня хороший слух, — я иронично посмотрел на него, — не нужно тут строить из себя оскорблённую девицу, я всё слышал, что ты про меня вчера говорил Марте.

— А я что не прав, что ли? — огрызнулся раздражённо он оттого, что я поймал его на горячем, — первая послужила причиной войны с Миланом, вторая едва не рассорила вас с Римским папой, про третью я уже вообще молчу, и не буду больше никогда про неё говорить.

Лоренцо Медичи широко раскрыл глаза.

— Бернард, а ты расскажешь мне про это? — тут же поинтересовался он у барона, — я не слышал этих историй.

— Нет!

— Конечно!

Наши голоса с Бернардом прозвучали в унисон, так что даже вёзший нас гондольер, прислушивающийся к разговору, постарался скрыть улыбку.

— Бернард, я запрещаю! — стал возмущаться я, но больше для приличия, поскольку по загоревшимся от любопытства глазам Лоренцо было понятно, что он всё равно всё выпытает у швейцарца, с которым они последнее время весьма тесно общались.

Так, препираясь и споря, мы и доплыли до Арсенала, где у меня снова начинался рабочий день, прямо как у простого корабела.