15 июля 1464 A . D ., Венеция, Венецианская республика
Чередуя работу в Арсенале с мастерами корабелами, которые попросили синьора Сильвестро Морозини привлечь меня к работе, поскольку те чертежи и записки с пояснениями, которые я передал с ним, настолько их удивили, что они захотели со мной познакомиться лично, а также работу над неожиданно оказавшимся сложным проектом, изображения Анны, как Мадонны с ребёнком, я не высыпался, встречался с девушкой только ночью в постели, продолжая читать ей книгу Авиценны, а также утром на завтраке у дожа, но оба проекта тем не менее медленно и со скрипом шли вперёд, поскольку и там, и там я работал с величайшими профессионалами.
Техническое задание моё было простое, поскольку опиралось лишь на знания открытого мной ранее навыка «Кораблестроение 16 века», а как следствие этого Арсенал мог всё это легко сделать и сейчас, просто у них не было того опыта, какой Венеция приобретёт позже, за время войны с Османской империей и придет к тому, что задумал сейчас я. Вот его лишь краткое его описание:
I. Корпус
1. Удлинённый и облегчённый корпус (Рисунок 1 приложен):
— сделать корпус более длинным и узким относительно обычного галиота;
— длина: 30 м, ширина: 3,2 м, пропорцию соблюсти строго: 1:9,4
— уменьшить высоту носовых надстроек.
2. Улучшенная подводная часть:
— повысить требования к подгонке досок,
— повысить требования к обстругиванию досок для днища,
— повысить требования к смолению корпуса.
3. Усиление носовой части:
— усилить носовые шпангоуты,
— установить дополнительные продольные балки.
II. Носовая часть
4. Низкий вытянутый форштевень (Рисунок 2 приложен):
— выполнить нос судна низким и вытянутым вперёд.
— убрать все декоративные конструкции, не несущие функционала,
5. Усиленный абордажный клюв:
— усилить нос дубом и железными накладками.
— предусмотреть крепления для абордажных крюков (Рисунок 3 приложен).
III. То, что вам не нужно знать:
6. Крепление под 700 кг веса по оси корпуса.
— вес будет располагаться в носовой части (Рисунок 4 приложен)
7. То, что вам не нужно знать:
— сделать деревянный жёлоб (Рисунок 5 приложен).
— выполнить центральную дорожку усиленной (Рисунок 6 приложен)
8. То, что вам не нужно знать:
— деревянный ящик разместить ближе к центру корпуса (Рисунок 7 приложен).
IV. Управление
9. Улучшенный руль (Рисунок 7 приложен):
— увеличить площадь руля.
— усилить рулевые крепления железом.
10. Запасные элементы управления:
— предусмотреть хранение запасного румпеля,
— предусмотреть запасные рулевые крепления.
V. Вёсла и гребная часть
11. Облегчённые длинные вёсла:
— использовать только качественную ель,
— сделать вёсла более длинными и упругими.
12. Единый размер вёсел
— все вёсла должны быть взаимозаменяемыми.
VI. Боевая часть
13. Отдельный отряд стрелков:
— аркебузиры не должны сидеть на вёслах,
— предусмотреть место для стрелков в носовой части и вдоль центральной дорожки.
14. Защитные щиты:
— установить съёмные павезы для прикрытия стрелков.
VII. Якорное и палубное оборудование
15. Дополнительные лёгкие якоря:
— помимо главного якоря иметь два лёгких вспомогательных.
16. Усиленные канаты
— использовать только лучшие доступные канаты для якорей и абордажа.
Особо взбесили мастеров мои пункты «То, что вам не нужно знать», они, цедя слова говорили, что немаленькие дети и должны точно знать, что и для чего делают, на что я им ответил, спокойно глядя в глаза, что их дело сделать так, как я этого хочу, не больше, но и не меньше.
Они ругались, жаловались на меня Сильвестру Морозини, другим нобилям, и даже дож был вынужден приехать в Арсенал и выслушать их нытьё, после чего сказав.
— Делайте, как просит синьор Иньиго.
Он отбыл, ещё больше заставив мастеров Арсенала меня возненавидеть.
Но, несмотря на споры по каждой букве, каждому рисунку, и каждой моей придирке к качеству их работы, дело всё равно шло, они были слишком большими профессионалами, чтобы делать плохо, так что первую пробную фусту, я решил изменить привычное им название корабля, чтобы не раздражать их больше галиотами, которые им были хорошо известны, а оставить так полюбившиеся мне название корабликов алжирских пиратов, на которое мастера хотя бы не плевались, говоря что «ВОТ ЭТО» недоразумение, никакой не галиот и потонет при первом же шторме или сильной боковой волне.
Так что, сменив название с раздражавшего их галиота на фусту, я на время прекратил споры, которые разгорелись с новой силой, когда речь зашла за вес на носу, да ещё и под семьсот килограмм. Тут уже их слюнями было забрызгано всё на сотни метров вокруг, но я был не умолим, ничего не объясняя, лишь показывал какие места укрепить железом, чтобы свинцовые чушки с подобным весом, просто не улетели в канал Арсенала.
Вот так, шаг за шагом я и двигался вперёд, переламывая своими деньгами, авторитетом и полной поддержкой Сената и дожа, любые возражения корабелов, которые ненавидели меня самой искренней, самой чистой ненавистью, какая вообще только может быть возможна. И слухи о ней прокатывались по всей Светлейшей, заставляя моих соседей на завтраках и ужинах, подшучивать над моими усилиями, заставить всех работать так, как я хочу. Дож и нобили, были явно заинтересованы тем, что я строю, поскольку, не понимая, как и корабелы, зачем мне это, они явно признавали мой опыт в пиратских рейдах и понимали, что я не стану просто так рисковать их и своими деньгами, ведь половину кораблей я собирался строить за свой счёт. Кстати, дельных предложений мне с нужными реликвариями мощей святых, так больше и не поступало, хотя и красивых девушек, а также предложений сотрудничества поступало массово, но я сразу всем сказал, что меня в первую очередь интересуют мощи значимых святых, так что у кого их нет, даже ко мне не подходите со своими предложениями. Поэтому вакантное место на заказ ещё десяти кораблей всё ещё было открыто и на него облизывались все значимые венецианские семьи до одной, особенно когда стало известно, что я заплатил синьору Сильвестро Морозини сразу всю сумму.
Пока первая фуста строилась, я закончил картину для Анны в цвете, и все трое Беллини, участвовали в этом процессе наравне со мной. Во время работы мастера всё реже давали советы и всё дольше смотрели на лицо Мадонны молча. Из последнего они посоветовали мне только три вещи: Якопо Беллини посоветовал мне чуть углубить тень рядом с её головой, Джентиле Беллини дал совет как лучше сделать рельефными ткани одежды Мадонны, а Джованни Беллини, смущаясь дал мне совет, который я, разумеется, выполнил, поблагодарив его за это, лучше поиграть со светом, который падал на её лицо.
И вот, совершенно точно последний штрих упал на картину, и я отошёл от неё, поскольку дальше было только портить.
— М-да, — Джентиле Беллини заходил то справа, то слева оценивая игру света и тени.
— В ней есть жизнь, синьор Иньиго, — покачал головой Джованни Беллини, и для меня его краткий комментарий профессионала дорого стоил.
Вот только один молчаливый Якопо Беллини смотрел на картину с пугающей меня грустью.
— Синьор Якопо, что случилось? Вам что-то не нравится? — с волнением спросил я его, поскольку он после своих правок ни разу не говорил, что картина плоха.
Старый мастер снял с головы шапочку, ещё раз бросил на картину задумчивый взгляд и посмотрел на меня.
— Синьор Иньиго, вы ещё юны, как художник, у вас мало картин, так что вы плохо понимаете эффект, от подобных работ, — он покачал головой, — вы уверены, что хотите её подарить девушке, с которой у вас нет будущего?
Они, разумеется, всё знали, так как шила в мешке Венеции было не утаить, и о наших отношениях с Анной, и даже то, что я сказал ей, что брака между нами не будет, знали очень многие, если не вообще все.
— Я вас не понимаю, синьор Якопо, — я удивлённо посмотрел на него, — для меня, это просто картина.
Мастера тревожно переглянулись, и я решил сменить, какую-то совсем уж грустную тему.
— В любом случае, я бы не справился без вас, — я показал на низ картины, — прошу вас всех троих поставить свои подписи, рядом с моей, иначе она не будет завершена.
Все трое ещё раз переглянулись, кивнули друг другу и расписались на картине, а я достал приготовленный вексель.
— Это не деньги, — я протянул его Якопо Беллини, — это моя благодарность за гостеприимство и особое отношение. Купите больше красок, досок, в общем потратьте эти деньги на что-то, что облегчит вам творчество.
— С такой формулировкой, синьор Иньиго, конечно, я их приму, — с улыбкой взял у меня Якопо Беллини вексель, — и позвольте и нам, сделать вам подарок.
Я удивлённо на него посмотрел, и он сказал Джованни принести раму. Тот сорвался с места и вскоре принёс красивую позолоченную раму с несколькими тонкими пластинами дорогого венецианского стекла, которую они явно заказали точно под мою картину. Размер полосок стекла, очень дорогого и качественного меня удивил, они здорово потратились на этот подарок.
— Благодарю вас, всех троих, — низко поклонился я им, не как дворянин, а как их ученик и они это прекрасно поняли.
Затем они помогли мне вставить картину в раму и я, обернув её в ткань, повез сдавать заказчице, которая только что меня не грызла по ночам, выпытывая, что я такого рисую, что пропадаю днём и ночью. Я молчал, чем злил её ещё сильнее.
Когда я вернулся во дворец дожа, уже окончательно стемнело. Венеция за окнами тонула в чёрной воде каналов и дрожащем свете редких фонарей, а из дальних залов дворца доносились приглушённые голоса слуг и звон посуды. Я нёс картину сам, никому, не доверив её даже на короткий переход от лодки до своих покоев, и лишь когда двери за мной закрылись, отрезая от охраны и Бернарда, я позволил себе облегчённо выдохнуть.
Анна ждала меня. Она сидела у открытого окна, поджав под себя ноги, с книгой в руках, но едва увидела у меня большой свёрток, окутанный в ткань, как сразу захлопнула её и вскочила на ноги.
— Наконец-то! — возмущённо заявила она, быстрым шагом подходя ко мне, — я уже начала думать, что ты решил умереть в мастерской Беллини.
— После того, как ты чуть не разорила меня своими вчерашними и позавчерашними покупками? — устало ответил я, осторожно ставя картину к стене, — нет уж, жить я теперь буду долго, но очень экономно.
Она фыркнула, но взгляд её уже был прикован к свёртку.
— Это она? — прищурилась она.
— Нет, — серьёзно ответил я, — я доски для кухни купил.
Анна зло посмотрела на меня
— Иньиго, я сейчас разденусь и буду к тебе приставать!
Она шагнула ко мне, явно намериваясь осуществить свою угрозу.
Я невольно улыбнулся, видя, как её буквально трясёт от любопытства. За эти дни она действительно измучила меня бесконечными вопросами, попытками пробраться в мастерскую и даже подкупить слуг Беллини, чтобы те хоть одним глазом дали посмотреть ей на мою работу. Те, разумеется, по моему совету, брали деньги, но ничего не делали.
Я осторожно поднял картину и поставил её на приготовленный заранее стол у стены.
— Только не кричи, — предупредил я девушку, — ночь на дворе.
— Иньиго, я, по-твоему, ребёнок? — тут же возмутилась Анна.
— Это спорное утверждение, — хмыкнул я и стянул ткань с картины, отойдя от неё.
Даже после всех дней работы, советов Беллини и бесконечных исправлений, картина всё равно ударила по мне неожиданно сильно. Вставленная в рамку, она смотрелась немного по-другому, как я привык видеть её в мастерской, а тонкое венецианское стекло мягко ловило свет свечей, и казалось, будто сама доска светится изнутри.
Анна не сказала ни слова, медленно подошла ближе к картине.
Сначала её взгляд остановился на лице Мадонны, затем скользнул ниже, к складкам пурпурного плаща, к рукам, к ребёнку, которого она держала с такой осторожной нежностью, словно боялась разбудить. Потом девушка снова посмотрела на лицо женщины на картине. На своё лицо, но не то, которое она видела каждое утро в зеркале.
Там не было привычной насмешливости, капризности или холодного расчёта патрицианки Морозини. Художник увидел её иначе: спокойной, усталой, нежной, живой.
Свет мягко ложился сбоку на её щёку и висок, делая лицо почти объёмным, а взгляд был направлен не вперёд, а вниз, на ребёнка, которого она держала так бережно, будто в целом мире для неё ничего больше не существовало.
Я увидел, как девушка остановилась совсем близко к картине и уже собирался отпустить какую-нибудь шутку, чтобы разрядить внезапно ставшую слишком тяжёлой тишину, но что-то внутри заставило меня передумать, поскольку она смотрела на картину так, словно забыла, где находится.
Наконец её пальцы очень осторожно коснулись рамы.
— Это… я? — впервые тихо спросила она.
— Ну, я надеюсь, — попытался улыбнуться я, — иначе мне придётся искать по всей Венеции другую девушку, с похожим лицом, чтобы отдать ей эту картину.
Анна похоже даже не услышала моей шутки.
Я увидел, как дрогнули её ресницы, а затем она неожиданно повернулась ко мне. В её глазах было что-то такое, от чего мне внезапно стало не по себе. Там не было того, что я ожидал увидеть: восхищения, радости, женского кокетства. Она смотрела на меня так, словно впервые пыталась понять, кто этот человек, что сейчас стоит перед ней.
— Неужели… ты правда меня так видишь? — почти шёпотом спросила она, пристально пытаясь вглядеться в меня.
Я не смог выдержать её взгляд и отвёл свой в сторону.
— Наверное, — ответил я, пожав плечами, — иначе я не смог бы нарисовать именно так.
В комнате снова стало очень тихо, так что я слышал, как за окнами плещется ночная вода каналов, а где-то совсем далеко смеются пьяные моряки.
Анна вдруг бросилась ко мне и так крепко обняла меня, что я удивился, откуда в этом хрупком теле взялась подобная сила.
— Иньиго! Прошу тебя, умоляю именем Господа нашего, останься! — слезы впервые вырвались из её глаз, и я почувствовал, как моя одежда начинает мокнуть, — будь моим! Прошу тебя! Останься со мной!
Её слезы текли, впитывались в мою одежду, и из моих глаз тоже полились слёзы, сначала неуверенно, словно опасаясь, что я покажусь ей слабым, но от её вздрагиваний и слёз, плакал всё больше и я сам.
Тёмное пламя, зажжённое в моём сердце проклятым мамлюком и лишь слегка прибитое ночными молитвами и постом с отцом Иаковом, под напором этих слёз медленно стало гаснуть и наконец полностью потухло.
Я отчётливо понимал, что ни её слёзы, ни мольбы, ни даже наши совместные чувства, не встанут препятствием к моей цели. Если я хочу быть герцогом, если хочу быть человеком, которого уважают и боятся даже короли, то моей женой станет пусть и не любимая женщина, но та, кто даст мне ещё больше власти и связей, поскольку с женой-венецианкой, путь в высший цвет Европы был мне практически закрыт, а делать из Анны свою любовницу, я не мог, просто не мог.
— Анна, я тебя люблю, — сказал я, с силой отодвигая её от себя.
— Иньиго, я тоже тебя люблю! — закивала она, не понимая, почему я вдруг становлюсь таким холодным.
— Я прошу тебя, сегодня собрать вещи и съехать к себе, — спокойно, но твёрдо сказал я, вытирая текущие у меня слёзы, — наши отношения, начавшиеся, как шутка, зашли так далеко, что я вынужден это остановить.
— Но почему? — она широко раскрыла глаза, — мы любим друг друга! Давай поженимся!
Перед моими глазами в дополнение к уже ранее мелькавшим мыслям о герцогской короне, промелькнули ещё поиск монет, долги перед Станцией, противостояние с неизвестными пока ещё мне соперниками по поиску духовных артефактов, и я отрицательно покачал головой.
— Либо уедешь сейчас ты, либо я брошу тебя прилюдно, — жестоко сказал я, — у меня здесь проекты, долг перед дожем и Республикой, я не могу этим заниматься, когда моё сердце разорвано на части.
— Ты ставишь всё это выше меня и нашей любви? — девушка испуганно на меня посмотрела, — да у тебя тогда вообще нет сердца. Там нечему разрываться.
— Анна, уходи. Прошу тебя последний раз, поскольку ты уже хорошо знаешь, на что я способен, — пока ещё спокойно сказал я.
Она действительно знала, так что кивнула, и молча ушла, почти сразу в комнату зашли её служанки, аккуратно закутали портрет в ткань и унесли его, забрав потом книгу и остальные её вещи.
Вскоре двери за ними захлопнулись, и я остался снова один.
— Марта! — позвал я и когда испуганная флорентийка заглянула, явно ожидая увидеть меня в гневе, я спокойно сказал.
— Переодень меня, и принеси книгу, я ложусь спать. Ужинать не буду.
— Слушаюсь, синьор Иньиго, — поклонилась она и вышла, тихо закрыв за собой дверь, а когда вернулась, переодев и оставив меня в постели с книгой в руках, с совершенно спокойным лицом, на котором не было ни единой слезинки.