Утром нас разбудила Марта, сказав, что слуги дожа попросили передать, что меня ждут на завтраке, и я могу прийти не один.

— Ещё там служанки синьорины принесли ей новые платья, — показала флорентийка на коридор.

— Нам приготовьте ванну, мы с Иньиго, помоемся, — словно хозяйка, Анна потянулась рядом со мной, беря мою руку в свою.

Марта с каменным лицом посмотрела на меня.

— Марта, сделай пожалуйста то, что попросила синьорина Анна, — подтвердил я просьбу девушки, и та, поклонившись вышла.

— Ваши слуги, все такие своевольные? — поинтересовалась у меня недовольно девушка.

— Преданные, — поправил я её, и Анна задумалась над моими словами.

Вскоре ванна и горячая вода была доставлена, мы купались с Анной вдвоем, больше разбрызгивая воду по полу, чем моясь, так что, когда Марта вернулась и увидела, тот бардак, который мы учинили с девушкой, она позвала слуг дожа, чтобы они всё убирали сами.

— Мне может выйти? — сказал я, когда она позвала своих служанок, чтобы её одели в новые платья.

— Стоять! — она показала на меня пальцем, — не для того я отдала вам свою первую ночь, чтобы вы меня обманули на рассвете.

— Ничего же не было! — возмутился я.

— Вот это обязательно расскажите моему отцу, — довольно сказала она, позвав служанок и я присутствовал при всём процессе её одевания и украшения косметикой. И только когда она посчитала, что красота наведена полностью, подошла ко мне, взяла меня под руку и сказала, с покорностью в голосе.

— Я готова.

Я тяжело вздохнул и пошёл с ней из комнаты, сразу попадая под прицелы десятков взглядов. Кто-то смотрел со злостью, кто-то с плохо скрываемой досадой, но большинство с завистью. Анна, полностью игнорируя всех людей, о чём-то мило ворковала и мне приходилось ей отвечать. Так мы и вошли в зал, где сидел дож, и пять нобилей, которые восприняли моё появление с девушкой, как само собой разумеющееся.

Кристофоро Моро, поздоровавшись, пригласил нас присоединиться к завтраку и с усмешкой спросил меня.

— На сколько кораблей тебя раскрутила наша прекрасная Анна?

Я тяжело вздохнул.

— Десять, ваша светлость, но в своё оправдание скажу, что я почти влюбился в неё. Светлейшая, конечно, рождает таких своих дочерей, что их красота покоряет меня раз за разом.

Девушка изумлённо посмотрела на меня, а старые нобили стали посмеиваться.

— Всего десять? Я, наоборот, удивлён, — смеялся по-доброму и сам дож, — у вас твёрдое сердце, маркиз.

— Оно вообще выточено из камня, ваша светлость, — вздохнула рядом со мной девушка, — зато, я узнала многое из трудов арабского доктора Авиценны, синьор Иньиго был так добр, что переводил мне то, что читал.

— У вас есть труды Авиценны? — взгляд дожа загорелся.

— Купил себе всё, что смог достать, но они на арабском, ваша светлость, — ответил я с усмешкой.

— Как жаль, — расстроено вздохнул он.

— Я могу перевести и переписать вам на латыни или венецианском, как пожелаете, — предложил я с такой лёгкостью, что нобили переглянулись, — для меня это не составит большого труда, поскольку я буду стараться для вас, ваша светлость.

— Да, конечно, Иньиго, — тут же закивал головой Кристофоро Моро, — лучше всего на латыни, я буду очень тебе благодарен!

— Тогда решено, я берусь за работу, а синьорина Анна проследит, чтобы я не ленился над переводом, — легко улыбнулся я.

Нобили за столом понимающе улыбнулись и посмотрели на девушку, только что не с гордостью.

Когда завтрак был закончен и я сказал дожу, что сейчас поеду во дворец семьи Морозини, чтобы заключить контракт на десять галиотов, после чего буду в полностью их распоряжении, он кивнул и сказал, что, разумеется, они будут готовы поговорить со мной.

Под руку с Анной мы вышли из зала, и она, затащив меня быстро в какой-то закоулок, прижала к стене.

— Зачем вы при всех сказали, что влюбились в меня? — на меня требовательно посмотрели карие глаза, — и ещё, что хотите со мной работать над переводом? Вы же вчера сами сказали, что хотите избавиться от меня, как только мы подпишем договор.

— Брак между нами невозможен, — я задумчиво посмотрел на неё, — я будущий герцог, вы венецианка, но… что, если я и правда вас полюбил?

Девушка изумлённо посмотрела на меня.

— Зачем вы тогда говорите мне о своих чувствах? — потрясённая, спросила она.

— Я не успел сказать о них той, кого полюбил до вас, — я спокойно посмотрел ей в глаза, — это до сих пор, не даёт мне спокойно спать, поэтому я решил сделать это сразу, как только почувствовал симпатию к вам.

— А что случилось с той, первой вашей девушкой? — заинтересованно спросила Анна.

— Её отравил, её же брат, — ответил я спокойно.

Венецианка схватилась за лицо от страха, затем взяла меня снова под руку.

— Ладно, — стала говорить она явно сама себе, — ладно, Анна, будь сильной и стойкой.

Я хмыкнул и дал вывести себя из-за угла, где нас ждал молчаливый Бернард и он показал в сторону выхода.

— Лодки готовы.

— Спасибо Бернард, — вздохнул я и пошёл под руку с девушкой, так и доплыв до огромного дворца её семьи.

Меня встречал её отец — Сильвестро Морозини, как представила мне его Анна, и мы с ним уединились, поскольку я хотел с ним обсудить то, что все заказываемые мной галиоты будут содержать ряд улучшений, которые я якобы подсмотрел у пиратов Алжира, так что за дополнительные деньги, он пообещал взять на себя труд объединитьвсе проекты в один, когда я предоставлю ему свои чертежи.

Поскольку это были не огромные вивальди, а привычные для венецианцев галеры, пусть и небольшие, то и стоимость их строительства была много ниже. Единственное, если бы это были галиоты, которые уже мог строить Арсенал, они обошлись бы мне в две тысячи за штуку, но по моим проектам, он настоял на трёх тысячах флоринов за корабль, и я с ним согласился. Также мы обсудили передачу мне мощей святого Георгия, что в этот раз это будет тихая передача из одних рук в другие, но с подтверждением подлинности от венецианского патриарха.

Поскольку он обещал взять и это тоже на себя, то закончив со всем, что касалось дел, я выписал ему вексель на всю сумму разом, как за корабли, так и за его помощь мне с проектом улучшений всех галиотов, которые Арсенал будет строить для меня. Венецианский нобиль потрясённо покачал головой, видя проставленную в документе сумму.

— Редко мне доводится видеть в одном векселе такую сумму, синьор Иньиго, — признался он мне, — даже для нашей семьи, она огромна.

— Синьорина Анна, доказала мне, что Морозини могут быть весьма настойчивы в достижении своих целей, — с лёгкой улыбкой ответил ему я, — ожидаю и от вас, подобной настойчивости в том, чтобы ни одно моё улучшение не прошло мимо глаз мастеров Арсенала.

Он улыбнулся.

— Конечно, синьор Иньиго, я тоже не посрамлю свою семью, — иронично ответил он мне.

— Что касается самой синьорины Анны, я пообещал дожу сделать для него перевод трудов Авиценны, — продолжил я, — могу я попросить вас, чтобы ваша дочь мне в этом помогла? Его светлость, не был против этого.

— Разумеется, синьор Иньиго. — удивился моей просьбе Сильвестро Морозини, — я, конечно, тоже не буду против.

— Тогда вечером она может переехать во дворец дожа, — улыбнулся я ему, — с вещами. Ей выделили там отдельные комнаты.

— Конечно, синьор Иньиго, я скажу дочери, — кивнул он и мы с ним простились.

Уезжал я от него сильно облегчив свой кошелёк и без Анны, но так было нужно, хотя бы для минимального соблюдения приличий, которые соблюдали даже в Светлейшей.

* * *

После того, как маркиз ушёл, Сильвестро Морозини сразу позвал к себе дочь.

— Что у вас с ним случилось? — удивлённо спросил он, — он хочет сделать тебе предложение? Если так тобой заинтересован?

— Он прямо сказал мне отец, что брака не будет, — печально вздохнула девушка, — причём сразу, как только признался в своих чувствах. Он сказал, что идёт по пути, который сделает из него герцога, и венецианка рядом с ним, может ему в этом помешать. Так что нет, он не женится на мне.

— Зачем тогда тебе продолжать с ним отношения? — удивился он, — он получил, что хотел, мы получили, что хотели от него, так что хватит с него одной ночи с тобой.

— Ты будешь удивлён, — Анна задумчиво посмотрела на отца, — но теперь я сама хочу быть рядом с ним.

Сильвестро Морозини с таким изумлением посмотрел на дочь, будто видел её впервые. Анна всегда была равнодушна к своим ухажёрам, рассматривая только тех, кто мог принести пользу их семье, и даже нынешний её жених, с которым было условлено о помолвке, не вызывал у неё никаких ответных чувств.

— Я не узнаю тебя, дочь, — Сильвестро Морозини покачал головой.

— Я сама себя не узнаю, — усмехнулась Анна, — но я хочу быть рядом с ним, пока он здесь. Ты не против?

Отец покачал головой.

— Как я могу быть против? Ты будешь жить во дворце дожа, быть рядом с человеком, на которого у Сената такие огромные ставки! Да ещё он принёс семье огромную сумму денег, заплатив мне за все вперед! Я сошёл бы с ума, если бы отказался от подобного.

— Предупреди семью Барбариго, — холодно сказала Анна, — чтобы Альвизе не вздумал появляться рядом со мной, поскольку речь идёт о больших деньгах и контрактах, так что он будет только мешать.

— Хорошо, но боюсь тогда он, сойдёт с ума от ревности, — вздохнул Сильвестро Морозини.

— Это уже его проблемы, — Анна поклонилась отцу, — прости, но мне нужно собрать вещи.

— Конечно, иди, я провожу тебя вечером до дворца, — кивнул глава рода Морозини.

* * *

Вечером, когда я, уставший от переговоров и охрипший от ругани с венецианцами, выгрызавшие из меня даже доли процентов от пока ещё даже несуществующих прибылей, вернулся в свои комнаты, то меня встретила одетая по-домашнему Анна, которая помогла мне раздеться, протерла мне руки и лицо влажными полотенцами и повела за стол, где уже стояла еда, пусть и немного остывшая.

Я, удивлённо смотря за тем, как она накладывает мне еду, а затем садится рядом, и словно маленького начинает кормить с ложечки, в перерывах между глотками спросил.

— М-м-м, что с тобой?

— Хочу почувствовать, как это, быть заботливой женой, — проворчала она, — не мешай мне, а просто ешь!

Я смирился и позволил ей делать со мной всё самой, даже когда нас помыли в раздельных комнатах, она пришла ко мне в постель в широком плаще, под которым была только она нижняя сорочка, и я встретил её с книгой в руках. Анна забралась под одеяло и тесно прижалась ко мне, так что я почувствовал её дрожащее от волнения тело.

— Почитаешь мне? — в глаза мне посмотрел омут карих глаз.

— Тебе не кажется, что это как-то странно? — поинтересовался я у неё.

— Завтра будет твоя очередь показать мне, что такое, когда меня по-настоящему любят, — сказала она, — так что готовь свой кошелёк, поскольку я очень люблю драгоценности.

Я тяжело вздохнул.

— А как же стихи? Объятья под луной и признания быть вечно друг с другом? — попытался я спасти свои богатства.

— Не позорь свою щедрость, Иньиго, — вздохнула она, — я хочу всего и сразу, пока ты не уехал.

— Ладно, плакали мои денежки, — опечалился я.

— Да ты моему отцу заплатил за десять кораблей сразу! — возмутилась она, — мне сказать сколько это или сам вспомнишь?

— Ну, ты нашла что сравнить, — галиоты позволят мне….

Тут я осёкся.

— В общем, корабли — это сила!

— Всё, хватит на сегодня разговоров, читай мне книгу, — потребовала она, снова кладя голову мне на колени, — и не халтурь! Я слышала, как ты вчера перестал читать, едва я на секунду закрыла глаза!

— Ты спала, — ради справедливости заметил я.

— Чи-та-й!

— Если у меня будет такая же жена, как ты, — вздохнул я, — я заведу себе десять любовниц.

— Только посмей! — возмутилась она, — я тебе житья тогда не дам.

Я открыл рот, сказать, что она не моя жена и никогда ею не станет, но затем здраво подумав, просто продолжил читать книгу.