10 июня 1464 A . D ., Рим, Папская область

Несколько дней я занимался только тем, что встречался с друзьями Родриго, много раз пересказывал одно и то же про выздоровление от чумы и пропадание после этого горба, каждому дарил по какой-то восточной безделушке, вроде перстня или хрустального фужера с арабскими надписями, чем поднимал не только свой авторитет в их глазах, но и также авторитет Родриго Борджиа, который их позвал. Я понимал зачем он это делает и всячески ему помогал устанавливать хорошие отношения с теми людьми, которым в скором времени придётся голосовать на Конклаве.

После чего у меня была личная аудиенция у Пия II, который принял меня, взял дары с Востока, что я привёз ему и вручил мне буллу, когда я заикнулся о ремонте «Пути Святого Иакова». После чего он благословил меня, даже не сильно интересуясь причинами почему у меня пропал горб, и прочими моими приключениями, поскольку я видел в его глазах и поведении, что он был уже далеко от Рима и считал дни до своего отъезда. Пий II был на нервах, постоянно оглядывался и спрашивал у епископов и кардиналов, не пришли ли письма от королей, но ответом всегда было молчание, которое его раздражало. Так что я, получив нужное, откланялся и проститься ним, на этот раз похоже навсегда.

После встречи с папой я наконец смог заняться своими делами, первым же делом конечно посетил Петера Шёффера и Веспазиано да Бистиччи, которые обрадовались моему приезду, устроив большую экскурсию по сильно разросшейся типографии, показали, что у них появились заказы, кроме моих книг и трудов Амирдовлата Амасиаци, которые очень хорошо продавались, не в последнюю очередь потому, что Петер Шёффер трудился над постоянным улучшением и оптимизаций печатного процесса, снижая конечную стоимость одного экземпляра. Я их поблагодарил за работу, каждому подарил по подарку и наградил большой премией в прекрасных серебряных талерах, намекнул им, чтобы готовились к следующей большой работе, поскольку я привёз то, что мы будем печатать в большом количестве. Они обрадовались подаркам, и деньгам, заверив меня, что всегда готовы работать на благо мне и себе.

После типографии, мы с Лоренцо отправились по другим моим знакомым, посетив дом Орсини, где очень обрадовались приезду Лоренцо, кардинал Латино Орсини подтвердил мне все договорённости по свадьбе между отпрыском Медичи и Кларисой, как только они оба станут совершеннолетними, и также мы посетили дворец Колонна, где я познакомил Лоренцо с Антонио Колонна, который стал единовластным главой семьи после смерти кардинала Просперо Колонна.

В общем за несколько дней я выполнил всю обязательную программу, которую был должен выполнить и поехал наконец по делу, о котором говорил в типографии. Во дворце кардинала Хуана де Торквемада, меня уже ждали он, кардинал Виссарион Никейский и Франческо делла Ровере, все трое собирались в дорогу, вместе с папой, так что было не удивительно, что они все были в Риме.

Я их конечно же уже посещал, каждому подарил дорогие книги из Александрии, но сейчас приготовился показать истинный шедевр, о котором сказал в Риме только Родриго Борджиа, который весьма впечатлился моей находкой. И вот сейчас, я поздоровавшись со всеми, а особенно с Франческо делла Ровере, которого мне учитель представил, как недавно избранного Генерала ордена францисканцев, я положил на стол укутанную в ткань, копию Александрийского кодекса. Развернув его, я положил книгу перед ними тремя и отошёл скромно в сторонку.

Первым открыл кожаный переплёт Хуан де Торквемада, увидев вставленные в начало книги письма от настоятеля храма святого Марка, а также письмо патриарха Коптской православной церкви, о том, что данный труд подлинный и был переписан с книги, хранящейся с начала времён в библиотеке Собора святого Марка в Александрии.

С греческого перевёл об этом всем Виссарион Никейский и затем стал читать уже моё предисловие к читателю, но уже на латыни.

— 'Благочестивому и учёному читателю, моё приветствие.

Случилось по милости Божией, что мне, человеку не столько учёному, сколько ревнующему о пользе Церкви, довелось в славном городе Александрии в Соборе святого Марка, обрести древний греческий кодекс, содержащий книги Божественного Писания, хранимый там с великим почтением.

Об этом мне свидетельствовали местные мужи, сведущие в древностях и писаниях, что он принадлежит к числу самых старых кодексов, какие им доводилось видеть. Впрочем, и по самому виду письма, ветхости пергамента и устроению книги можно заключить о его весьма почтенном возрасте.

Видя, что кодекс этот по причине времени или иных превратностей мира может подвергнуться утрате, я счёл должным, насколько позволяют средства и усердие, позаботиться о его сохранении. Посему, с дозволения и при содействии благочестивых мужей храма святого Марка, я сделал точную перепись с упомянутого кодекса.

Не дерзаю утверждать, что мой труд лишён всякого недостатка, ибо рука человеческая несовершенна, однако приложено было большое старание сверять написанное с оригиналом и следовать древнему образцу, как можно точнее.

Я не присваиваю себе никакой славы, а просто хочу содействовать распространению сего полезного труда тем, кто желает пользоваться им во славу Божию.

Прими же, благосклонный читатель, мой труд не как нечто совершенное, а как плод усердия и моего доброго намерения.

Пусть служит этот труд не к тщеславию человеческому, но к пользе Церкви и к славе Бога.

Со всевозможным почтением, Иньиго де Мендоса'.

Закончил чтение моего предисловия Виссарион Никейский, и затем они открыли первую страницу Кодекса, старый грек стал читать вслух выборочно, и чем больше он читал, тем ему и Хуану де Торквемаде становилось понятно, что да, я был прав, написанный греческий текст возможно так же древен, как и тот, что сейчас хранится в Ватикане.

Все трое очнулись только ближе к утру, когда за окнами встало солнце, а интеллектуальное потрясение от древнего текста немного отпустило людей, которые всю жизнь только и занимались, как осмысливали веру в Бога и следы, которые он и его последователи для нас оставили.

Первым поднял на меня красные глаза кардинал Хуан де Торквемада, поскольку всё это время я просто сидел в кресле и ждал, когда они сами ознакомятся с текстом, лишь изредка отвечая на их вопросы, как я его нашёл, правда ли лично получил письма от настоятеля и патриарха, а также лично переписывал, исключая возможные ошибки.

— Я всё ещё не верю, Иньиго, — вздохнул он, — если это действительно не поздняя подделка, ценность этой книги трудно даже представить себе.

— Вы уже слышали, я говорил об этом сегодня, — Виссарион Никейский покачал головой, — такое архаичное письмо невозможно подделать, даже Иньиго, с его опытом в переводах и знанием языка, не смог бы этого сделать, так что я склонен верить, что он действительно нашёл алмаз изумительной редкости и чистоты.

— Главное, зачем мне это делать, учитель? — спросил я, — я сам был в шоке, когда нашёл эту книгу, лежавшую, как одна из многих в коптской библиотеке.

Он улыбнулся.

— Да, только мой ученик мог обнаружить драгоценность там, где её не видел никто.

Франческо делла Ровере задумчиво посмотрел на меня.

— Синьор Иньиго, вы ведь неспроста показали книгу нам? Что вы хотите с ней делать дальше? — поинтересовался он у меня.

— Я хочу, чтобы вы, как самые известные теологи с безупречной репутацией, показали эту книгу всем своим друзьям, — ответил я, — если среди узкого круга знающих лиц подтвердится, что текст действительно подлинный, то я предлагаю нам троим, как и прошлый раз поработать над тем, чтобы эта книга увидела свет для большого количества людей. Мы опубликуем её с нашими комментариями, сравнивая то, что нам известно сейчас с тем, что нового принёс в знания о древних текстах и вере, Александрийский кодекс.

Все трое задумчиво переглянулись.

— Вы поступили очень разумно и осмотрительно, взяв с собой письма от коптских священников, — задумчиво проговорил он, — это серьёзный аргумент в пользу подлинности, но и зная то, что вы всегда работаете крайне аккуратно и без ошибок, могу предположить, что текст был вами переписан со всем старанием и тщательностью.

— Спасибо за добрые слова преподобнейший отец, — улыбнулся я ему, — я действительно хотел, чтобы книгу увидели люди, поскольку это повышает как интеллектуальную собственность Рима, так и в целом авторитет самой Церкви. Мы сможем читать Писание почти так, как его читали древние христиане, для меня лично это бесконечно ценно.

— Тебя не беспокоит, что здесь я нашёл уже десятки отличий от гораздо поздней Вульгаты? — с прищуром посмотрел на меня Виссарион Никейский, — это может многим не понравиться.

— Истина не может нравится или не нравится, учитель, — спокойно улыбнулся я ему, — она просто есть. К тому же, вы помните, что я ещё после прочтения Ватиканского кодекса и Библии Иоганна Гутенберга хотел стандартизировать все Вульгаты, которые существуют на настоящее время, поскольку в каждой есть разночтения и это меня раздражает. По-моему, будет отличный повод это и сделать, конечно для нас троих, как только мы подготовим к печати эту книгу.

Все трое переглянулись.

— Я только за, — первым ответил Виссарион Никейский, — я хорошо разбираюсь в древнегреческом и вижу подлинность этого текста. Само прикосновение к нему для меня уже благодать и потрясение.

— Я пока ещё в сомнениях, — покачал головой кардинал Хуан де Торквемада, — но Иньиго сам предложил провести проверку, так что, если все, кому я доверяю подтвердят подлинность древности текста, я тоже в деле.

— Ну а я, по счастливой случайности оказавшийся среди столь острых умов, — Франческо делла Ровере улыбнулся, — могу только благодарить Бога за то, что в день прибытия синьора Иньиго, оказался в доме его учителя.

Я улыбнулся и поклонился ему, понимая, что он тоже в деле.

— Сколько вам потребуется времени на проверку учитель? — поинтересовался я у Хуана де Торквемада.

— Думаю, не меньше года, — задумчиво покачал он головой, посмотрев на Виссариона Никейского, — нужно будет привлечь и твои связи тоже.

— С горы Афон? — поинтересовался тот и когда Хуан де Торквемада кивнул, грек ответил, — разумеется, они тоже будут в священном восторге, узнав, что ещё одна древняя реликвия спасена от восточных варваров.

Услышав о горе Афон, я навострил ушки, поскольку не раз встречал в книгах, что там хранятся просто залежи всевозможных мощей различных святых, к которым я испытывал по понятным причинам, большой интерес.

— Тогда предлагаю на сегодня закончить, — Хуан де Торквемада снова потёр слезящиеся глаза, посмотрев на меня, — ты оставишь мне книгу, Иньиго?

— Конечно учитель, — кивнул я, скрепя сердце, но не показывая этого, — только прошу вас, не подпускайте к ней никого, кто не видит ценности подобных книг.

— Не переживай, я буду хранить её только рядом с собой, — успокоил он меня.

— Тогда я спокоен, — поклонился я ему.

— Вас подвести учитель? — поинтересовался я у Виссариона Никейского, зная, что Франческо делла Ровере живёт здесь, во дворце у кардинала Торквемады.

— Буду благодарен тебе, — кивнул тот, собираясь на выход.

— Синьор Иньиго, я тоже хотел приватно поговорить с вами, — неожиданно обратился ко мне Франческо делла Ровере, — мы могли бы встретиться с вами на днях?

— Разумеется преподобнейший отец, когда вам было бы удобно? — поинтересовался я у него.

— Завтра было бы отлично, — улыбнулся он мне.

— Я приеду к вам, и мы поговорим, — поклонился я и поспешил следом за уходящим Виссарионом Никейским.

Когда мы забрались в повозку и поехали к его дому, кардинал внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты хотел поговорить со мной? Если лично поехал?

— Да учитель, — не стал я скрывать от него своих замыслов, — в разговоре я услышал, что вы поддерживаете связи с православными греками на горе Афон?

Он просто кивнул.

— Не все из них поддержали меня в том, что я принял сан кардинала, но никто не упрекнул меня в этом, — ответил он, — поскольку это помогло мне спасти тысячи жизней соотечественников, которых я выкупил и продолжаю выкупать из плена, и не в последнюю очередь благодаря тебе. То, сколько ты тратишь на выкуп пленных вместе со мной, просто потрясает всех, ведь никто не думал, что это станет твоим постоянным благим делом для моих соплеменников.

Я, сам уже забывший, что ради секретности, на галерах с рудой из Османской империи мы перевозим освобождённых пленников, лишь сделал вид, что, конечно, я помню об этом.

— Гора Афон сейчас под османским владычеством? — поинтересовался я у него, — наверно турки не очень рады православным монастырям.

— Нехристи крайне прагматичны в этом вопросе, Иньиго, — вздохнул Виссарион Никейский, — они просто обложили монастыри непосильным налогом и тянут с братьев последние соки.

— Хм, — я сделал вид, что крайне переживаю за это, — я всегда мечтал поучиться иконописи учитель, мне очень понравились, те, что я видел у вас. А вы можете передать от меня братьям дар в размере пяти тысяч флоринов на поддержание монастырей, и указать, что я ваш ученик, и хотя придерживаюсь католической веры, но всегда мне нравилась Византия и главное, иконопись.

Виссарион Никейский изумлённо посмотрел на меня.

— Ты серьёзно? Хочешь пожертвовать так много? Это станет настоящим спасением для многих, чтобы закрыть текущие долги по налогам.

— Вдруг, я смогу поехать туда? — пожал я плечами, — тогда стану не просто латинянином, который рыщет вокруг их монастырей, а добрым другом и вашим учеником. Мне правда хотелось бы, чтобы они научили меня рисовать иконы.

«А также стырить под шумок пару-другую святых мощей, — мелькнула у меня в голове лукавая мысль».

Старый грек, к моему удивлению, прослезился, так что мне стало даже немного стыдно за свои крайне практичные мысли.

Он протянул руку и встряхнул мои отросшие волосы.

— Ты каждый раз, меня поражаешь своей благочестивостью Иньиго. Конечно, я напишу им и передам от тебя этот дар. Братья будут точно рады ему.

— Тогда я завтра передам вам вексель, — кивнул я.

— Лучше сразу банка Святого Георгия, — попросил он меня, — османы не очень привечают другие, так что, если у тебя есть вклад в генуэзском банке, мне было бы проще передать туда вексель, через них.

— Есть учитель, завтра я вам всё привезу, — заверил его я, поскольку мой огромный вклад, а также оплату кораблей, которые я раньше строил в Генуе, я переводил через них, фактически спасая банк от разорения. Ситуация в Генуе тогда была настолько печальная, а дела банка настолько плохи после того, как османы лишили их почти всех внешних колоний, что меня управляющие банка встретили словно миссию, и заверили, что всегда будут помогать мне в любых начинаниях. Так что получить в Риме вексель от банка Святого Георгия на пять тысяч флоринов, для меня не составляло ни малейших проблем.