20 апреля 1464 A . D ., Константинополь, Османская империя

Великий визирь вошёл в покои султана, когда над Константинополем уже сгущались сумерки. Мехмед II стоял у длинного стола с картами, но на этот раз его взгляд был обращён не к Египту, а к Эгейскому морю.

— Есть новости с Родоса? — спросил султан, ещё до поклона визиря.

— Да, повелитель.

— Говори, — Мехмед II сделал нетерпеливый жест.

Махмуд-паша приблизился ближе к султану и ещё раз низко поклонился, прежде чем начать доклад.

— Наши лазутчики подтвердили сообщения купцов, что в гавани Родоса стоит большой латинский флот. Двадцать три тяжёлых корабля.

Мехмед медленно поднял тяжёлый взгляд на великого визиря.

— Те самые?

— В этом нет ни малейших сомнений, государь, — кивнул великий визирь, — именно те, что участвовали в походе против мамлюков.

Султан некоторое время молчал.

— Они пришли всем флотом? — наконец спросил он.

— Нет, повелитель, с ними нет алжирских пиратов и нет флагмана, по слухам полученных от матросов, он ушёл домой в Аликанте.

— Сколько они уже там стоят?

— Несколько недель, государь.

Мехмед нахмурился и подошёл ближе к карте.

— Ты говорил, что их зимняя стоянка обычно в Арагоне?

— Да, государь, — подтвердил визирь, — об этом давно говорят генуэзцы и венецианцы. Потому появление этих кораблей возле наших берегов вызывает тревогу среди купцов.

— Они готовятся к новому походу?

— Пока этих признаков нет, государь.

— Тогда чем они заняты?

Визирь позволил себе едва заметную усмешку.

— Чинят корабли и… тратят деньги.

Султан поднял удивлённый взгляд на великого визиря.

— Объяснись, Махмуд-паша.

— Родосские трактирщики, купцы и хозяева складов начали жаловаться, что цены в порту выросли. Матросы и солдаты сорят серебром так, будто у них нет счёта добыче. Покупают вино, оружие, ткани, женщин, дорогую еду. Некоторые расплачиваются золотом мамлюкской чеканки.

Мехмед тихо хмыкнул.

— Значит, их поход действительно был удачным.

— Более чем, повелитель, — согласился Махмуд-паша, — говорят, что Александрия была разграблена ими дважды.

Султан медленно выпрямился.

— Дважды? — снова удивился он, — как такое возможно?

— Да, государь, — ответил визирь, — наши люди не могут подтвердить всё наверняка, но эти разговоры повторяются слишком часто. Солдаты говорят, что перед уходом на родину, флот атаковал Александрию второй раз, снова взяв богатую добычу, других подробностей у меня пока нет.

Несколько мгновений Мехмед молчал, а затем подошёл к окну, смотря на свой город.

— Мамлюки позволили одним и тем же людям дважды ударить по Александрии… — в его голосе не было и тени насмешки, только холодная констатация факта.

— Я приказывал ещё узнать об их командире, ты это сделал? — поинтересовался он у визиря, не поворачиваясь к нему.

— Наши люди на Родосе узнали имя, повелитель, — произнёс Махмуд-паша, — он арагонский дворянин, граф Аликанте и маркиз Балеарский, сеньор Иньиго де Мендоса.

Султан повторил имя медленно.

— Мендоса…Что говорят о нём?

Визирь немного помедлил с ответом.

— Разное, но есть одна вещь, которая показалась мне необычной, и пришла эта весть, как ни странно, из Каира, государь.

Султан заинтересованно повернул голову.

— И какая?

— У мамлюков за ним закрепилось одно странное прозвище, — осторожно произнёс великий визирь, — Инико Зу-ль-Кальб аль-Асвад.

Мехмед II изумлённо посмотрел на своего визиря.

— Обладающий чёрным сердцем?

— Да, государь.

На несколько секунд в комнате повисла тишина, но потом Мехмед медленно усмехнулся.

— Очень необычное имя для франка, — задумчиво произнёс он.

— Именно это и удивило меня, повелитель, — признался визирь, — такое прозвище редко появляется случайно. Обычно чужеземцам на юге дают имена проще: по земле, откуда они пришли, по цвету волос, иногда по вере.

— Да, — согласился с визирем султан, — Чёрное Сердце звучит так, будто его дали не за один поступок.

Султан прошёлся по комнате и снова остановился возле карты.

— Как думаешь, Махмуд-паша, за что могли дать такое прозвище?

— Возможно, за жестокость, повелитель?

— Нет, — сразу возразил султан, — для одной жестокости имя слишком странное. На юге хватает жестоких людей, тогда его звали бы иначе.

Визирь слегка склонил голову, принимая замечание.

— Может быть тогда за хладнокровие и злопамятность?

Султан задумчиво провёл пальцем вдоль побережья Египта.

— Что ещё говорят о нём? — спросил Мехмед, так и не прейдя к единому выводу по поводу крайне странного прозвища для франка.

— Ещё говорят, он умеет удерживать порядок среди людей, привыкших жить грабежом, и очень щедр с теми, кто встал под его знамёна. Рыцари Родоса тоже довольны его появлением повелитель, слишком много золота пришло вместе с этим флотом.

Султан медленно кивнул, соглашаясь.

— Золото всегда создаёт тебе друзей быстрее, чем вера.

В комнате снова стало тихо, было слышно, как за окнами шумел Константинополь.

— Но меня тревожит другое, государь, — наконец осторожно произнёс визирь, прерывая тишину.

— То, что они стоят так близко к нашим водам? — хмыкнул султан.

— Да, и то, что никто не понимает их дальнейших намерений.

Мехмед задумчиво посмотрел на великого визиря.

— Ещё ты сказал, что они чинят свои корабли?

— Да, государь, — кивнул великий визирь, — закупают дерево, канаты, смолу, железо, но при этом не ведут себя как люди, спешащие домой.

Султан задумчиво провёл пальцем вдоль Эгейского моря, остановив свой палец на острове Родос.

— Значит, либо они ждут… — замолчал он.

— Либо выбирают, куда идти дальше, — тихо закончил фразу за султаном Махмуд-паша.

Мехмед поднял взгляд от карты.

— Усиль наблюдение за ними. Мне нужны сведения о каждом их шаге, а также о каждом капитане этого флота. Кто, откуда, какие есть слабости.

— Будет исполнено, повелитель, — склонился в низком поклоне великий визирь.

Султан ещё некоторое время смотрел на Родос на карте, потом тихо произнёс.

— Человек, которого в Магрибе назвали Обладающим Чёрным Сердцем, который дважды ударил по Александрии и после этого спокойно стоит возле наших берегов, либо очень самоуверен, либо очень опасен. И то и то, опасно уже для нас.

— Я пошлю больше лазутчиков на Родос, государь, — поклонился великий визирь султану, — и узнаю больше.

— Да будет так, — кивнул Мехмед II, возвращаясь за стол, где продолжил размышлять над тем, как лучше осуществить летний поход.

* * *

1 мая 1464 A . D ., Флоренция, Флорентийская республика

Солнечный город продолжал жить своей радужной и весёлой жизнью, и визуально никак не изменился со времени моего последнего его посещения, а вот то место, куда наш длинный караван направился, изменилось очень сильно. Усталые, с потухшими взглядами солдаты на воротах, неспешно куда-то бредущие слуги, и главное, меня никто не встретил на пороге дома, где раньше всегда с радостью принимали.

Только спустя десять минут появился дворецкий, узнал меня и стал распоряжаться, чтобы вместить мой караван внутри.

— Простите, ваше сиятельство, — извинился он за то, что меня никто не встретил, — но в этом доме поселилась смерть и никого уже ничто не радует. Со смертью синьора Джованни, наш синьор сильно постарел, перестал интересоваться делами и всё идёт наперекосяк.

Это меня сильно удивило, чтобы несгибаемый Козимо Медичи сдался? Хотя два последних удара, такие как смерти любимого внука и сына, на которого у него была большая ставка, и правда были тяжёлыми. Остался старший сын Пьеро, но он давно был прикован к постели из-за подагры, так что я отчасти понимал мысли Козимо Медичи о том, что всё, что строил он и его предки сейчас может угаснуть.

Меня устроили в знакомых комнатах и Марта отправилась узнавать насчёт горячей воды, чтобы я помылся и переоделся с дороги.

Я разделся и в нижней одежде лёг на кровать, чтобы её дождаться. Дверь моих комнат скрипнула я и повернув голову, увидел глубокого старика, с потухшим взглядом, который зашёл ко мне и поздоровался.

— Приветствую тебя во Флоренции, Иньиго.

— Синьор Козимо! — я едва узнал в нём того самого энергичного, жестокого и циничного банкира с которым познакомился давним давно.

— Как тебя устроили? — поинтересовался он, садясь в кресло, — хотя места сейчас во дворце хоть отбавляй.

Я поднялся с кровати, подошёл к нему и опустился на оба колена, взяв его сухие, морщинистые руки в свои. Старик посмотрел на меня пустым взглядом.

— Джованни был мне, словно брат, — я посмотрел на него снизу вверх, — мы планировали так много сделать! Смерть забрала его не только у вас, синьор Козимо, но и у меня тоже.

— Она слишком беспощадна оказалась к Медичи, — вздохнул старик, ещё не зная, что он умрёт уже в этом году. Я знал это и с трудом себя сдерживал, поскольку от этого разговора сейчас много что зависело, ведь я не мог после стольких трудов дать случиться тому, чтобы имя банков Медичи у меня забрали, а в таком состоянии, в каком я увидел Козимо Медичи, это вполне себе могло случиться.

— Синьор Козимо, у вас есть Пьеро, Лоренцо, Джулиано, — стал перечислять я и других его наследников, — не всё ещё пропало для семьи Медичи!

— Пропал свет в моих глазах, Иньиго, — вздохнул старик, не отнимая свои руки у меня, — я не вижу больше прежнего солнца впереди, только темноту.

Я понял, что он говорит иносказательно, поскольку он явно видел меня.

— Когда я прочитал о смерти Джованни, я сначала не поверил в это, — покачал я головой, — сначала было больно, но затем мысли о том, что есть ещё вы и ваши внуки, снова придали мне желание трудиться дальше.

— Я переписал завещание, — тихо сообщил он мне, — после моей смерти ты становится главным управляющим внешней сети банков Медичи, до совершеннолетия Лоренцо, Пьеро же будет управлять Флоренцией, чтобы не допустить конфликтов внутри Республики.

— Нет, синьор Козимо! — резко отказался я, — я против!

Старик поднял на меня усталый взгляд.

— Ты этого достоин, — покачал он головой.

— Синьор Козимо! — я сжал его руки, — я тоже не вечен, а с моими опасными путешествиями, ваше распоряжение может вообще привести к катастрофе! Если умру и я, то разрушится вообще всё! Так нельзя поступать! Я против! Не для этого мы с вами и Джованни, столько трудились!

Старик посмотрел на меня, и видя моё волнение сначала задумался, а затем спросил.

— Что ты предлагаешь?

— Я возьму у вас на время Лоренцо, покажу ему свой бизнес, обучу всему тому, что знаю сам, — на ходу придумывал я, — и тогда, когда он будет готов, напишу завещание на его имя. Таким образом если не дай Бог умрёте вы, банки перехвачу я, а если умру и я, то это сможет сделать Лоренцо даже до своего совершеннолетия. Я слышал, он очень смышлёный и всё схватывает на лету.

— Он Медичи, — устало улыбнулся мне Козимо Медичи, но моё предложение его явно заинтересовало.

— На сколько лет ты планируешь его ученичество?

— Сколько потребуется, синьор Козимо, — пожал я плечами, — но явно не меньше двух лет.

— Многие будет удивлены тем, что я отпустил своего наследника из Флоренции, — он задумался, — как мне это объяснить?

— Ему нужно показать мир, которым он однажды будет управлять, — пожал я плечами, — иначе если со мной что-то случится, никто не примет, например в Арагоне, какого-то пришлого флорентийца.

— Ты ведь понимаешь, что после стольких смертей, постигших семью Медичи, ты просишь у меня самое ценное, что осталось у моего дома? — старый флорентиец пристально посмотрел мне в глаза и я не отвел взгляда.

— Если бы речь шла о любом другом человеке, синьор Козимо, я бы не стал тратить на него годы своей жизни, — спокойно ответил я, — вы тоже должны это понимать.

На лице банкира впервые появилась тень улыбки.

— В этом случае, мне нравится твоя идея, — закивал он, — если ты обучишь его бизнесу вне Флоренции, о котором не знает никто, кроме тебя, это и правда не даст пропасть нашему банковскому делу зря.

— Синьор Козимо, о том и разговор! — быстро стал поддакивать я, видя, что немного расшевелил его, — после обучения, можно будет его поставить сначала управляющим каким-нибудь крупным филиалом, а там дальше и привлекать к более серьёзной работе.

— Я уверен, у тебя это получиться, — вздохнул он, — тогда меня беспокоит уже другое, как Пьеро справиться с тем бременем власти, которое на него обрушится, поскольку свора свирепых псов только и ждет, когда я ослабну.

— А в чём проблема? — удивился я, — он ведь ваш сын.

— Он не может даже самостоятельно передвигаться, — расстроенно покачал головой Козимо Медичи, — всё проклятая подагра!

— Если я устраню эту проблему, вы передумаете? — посмотрел я на него с лёгкой улыбкой.

— Ты наверно забыл, мой юный друг, — грустно посмотрел на меня старый банкир, — но болезнь королей неизлечима.

— Да, но можно уменьшить боль, — заметил я, — я не врач, но часто встречал в старых трактатах методы её ослабления. Могу попробовать воспроизвести это лекарство, если вы дадите мне в помощь опытного аптекаря и все доступные ресурсы семьи Медичи.

Козимо Медичи с таким изумлением посмотрел на меня, что я снова невольно ему улыбнулся и крепче сжал его руки.

— Синьор Козимо, не всё потеряно для семьи Медичи, — повторил я.

Банкир задумался, но затем пожал плечами.

— Я ничего не теряю, но приобрету столь много, если у тебя получится это сделать, — решил он, — Джованни!

Дворецкий с поклоном вошёл к нам и выслушал приказ хозяина.

— Попроси прийти к нам Джиневру.

— А также синьоров Пьеро и Лоренцо, — добавил я, — пусть знают о наших планах и подержат их.

Козимо Медичи не стал спорить и повторил мои слова, так что вскоре первой вошла Джиневра дельи Алессандри, бросившаяся ко мне за утешением, и я, конечно, крепко обнял заплакавшую при моём виде женщину, а вскоре к нам принесли на носилках явно страдающего от болей Пьеро Медичи, которого сопровождал сын Лоренцо.

Посадив плачущую Джиневру в кресло, я оглядел всех членов семьи Медичи, которые тоже были весьма невеселы.

— Мы с синьором Козимо решили сделать следующее, чтобы величие семьи Медичи процветало и дальше, — громко огласил я, заставив их всех задрогнуть, — синьор Пьеро возьмёт на себя больше обязанностей по управлению Республикой, а Лоренцо проведёт несколько лет рядом со мной, после чего, если покажет себя достойным, всё созданное мной однажды перейдёт к нему.

Все с таким изумлением посмотрели на меня, что я невольно приосанился, показывая, что и горба у меня теперь нет.

— Также я получил разрешение от синьора Козимо попробовать разработать по старым рецептам лекарство, которое облегчает боли при подагре, — я посмотрел на удивлённого синьора Пьеро, и перевёл взгляд на Джиневру дельи Алессандри.

— Дорогая Джиневра, поможешь ли ты мне найти нужное, для этого?

— Конечно Иньиго! — тут же закивала она, вытирая слёзы, — всё чем могу, я помогу тебе.

Я поблагодарил её и перевёл взгляд на старого банкира.

— Синьор Козимо?

Он поднял взгляд и обвёл им нас всех.

— Я благословлю это и пусть Бог поможет тебе в этом, Иньиго.

Пьеро Медичи, который весь разговор мучался от болей, тяжело вздохнул и сказал мне, прежде чем его вынесли из комнаты.

— Синьор Иньиго, если вы сможете хотя бы дать мне возможность спокойно спать по ночам, я буду считать вас святым, заверяю вас.

Я чуть улыбнулся и поклонился ему.

Пока удивление от наших предложений затронуло только одну комнату, но я понимая, что лучше всего будет расшевелить этот угасший дом как можно быстрее, включил ускорение и развил такую бурную деятельность, бегая между комнатами и в целом по дворцу, приказывая, указывая и требуя, что тяжёлый и неповоротливый механизм семьи стал постепенно раскручиваться, а учитывая её финансы и влияние в городе, мне быстро нашли и предоставили только самых лучших профессионалов, каких только можно было найти во Флоренции за деньги.

* * *

2 мая 1464 A . D ., Флоренция, Флорентийская республика

Из всех предоставленных мне людей, я выбрал двух мужчин и одну ворчливую старуху: молодого алхимика, в лавке которого нашёл самый крепкий спирт, нужный мне для создания настойки, пожилого аптекаря, который со страхом и ужасом смотрел на меня и, собственно говоря, травница, которая продавала самые лучшие корни безвременника, которые были мне нужны.

Тут мне пригодился ИИ-помощник из нейроинтерфейса, который подсказал, какие ветки мне нужно открыть, чтобы приготовить нужную мне Tinctura Colchici. Так что я потратил всего пять тысяч баллов, взяв «Начальную фармакологию» и «Историю лечения подагры», приступив к созданию спиртовой настойки на безвременнике. Само, полезное действие растения давно было известно, но его настаивали на вине или уксусе, что сильно уменьшало его эффективность, а я собирался делать на самом крепком спирте, какой смог найти, что для XV века было инновацией.

— Так, берите четыре луковицы, — скомандовал я травнику, поскольку, не зная нормировки дозы полученной настойки, мне требовалось сделать её в большем количестве, для того чтобы подобрать нужную дозу сначала пропорций спирта и лекарства, а затем нужную дозу под вес Пьеро Медичи. ИИ- помощник подсказал мне примерный состав, но я рисковать не хотел, и собирался проверять это своими методами, от которых даже сам Козимо Медичи поднял седую бровь вверх, когда я их озвучил, но одобрил.

— Тщательно перетри всё в ступке, — продолжил командовать я и когда кашица была готова, я залил её спиртом в разных пропорциях, разлив всё по четырём тёмным стеклянным бутылкам.

— Закрой все вощёными пробками и каждый день встряхивай, — наставлял я старого аптекаря, поскольку я, а не он, был ответственен за конечный результат.

— Я оставлю своего солдата, чтобы за тобой присматривал, встретимся через десять дней, — продолжил я, когда он всё сделал.

Он низко поклонился, и я ушел из его лавки, оставив присматривать за ним Фабио, как самого разумного и ответственного. Сам же вместе с Бернардом отправился в городскую тюрьму, отбирать заключённых. Толстых в одну сторону, худых в другую и первым приказал ничего кроме воды не давать, чтобы они похудели, вторых наоборот откармливать, как на убой. От второй моей фразы многие стали вопить, что не хотят умирать, так что их пришлось усмирить палками. Оставив тюремщикам золото для выполнения моих распоряжений, подтверждённых Козимо Медичи, я отправился по другим делам, поскольку требовалось уговорить мастера Донателло и фра Филиппо Липпи о том, чтобы они поработали в моём новом соборе.

Донателло не хотелось никуда ехать ввиду преклонного возраста, но мне удалось продавить его, пообещав дать работу всем его помощникам и друзьям, если сам он будет делать только восковые слепки, рисунки и наброски, а рубить мрамор и лить бронзу будут его ученики, естественно под его контролем. Старый мастер понимавший, сколько заработают все, кто с ним поедет, дал своё согласие. Я пообещал ему выделить в Аликанте отдельный дом для них всех, чтобы они жили в комфортных условиях, а также оплатить дорогу в Аликанте и обратно. Донателло так впечатлился от моей доброты, что поинтересовался, не может он ещё привлечь для этой работы, ещё одно юное флорентийское дарование, не занятое сейчас ничем? Я ответил, что он может взять вообще всех, кого посчитает нужным, не сильно став углубляться в прозвучавшую фамилию — Верроккьо.

Закончив с мастером Донателло, я отправился домой к фра Филиппо Липпи, обнаружив там только рыдающую красавицу, которая сказала мне, что её муж сейчас сидит в тюрьме за то, что не отдал долги. Пообещав, Лукреции Бути выкупить его и все его текущие долги, я получил не только плачущую у меня на плече красивую, благодарную монашку, но ещё и готового к работе священника, которому пообещал заплатить втрое больше его обычных расценков. Похудевший после тюрьмы фра Филиппо Липпи, который только чудом не стал подопытным в моих последующих экспериментах с настойкой безвременника, тут же сказал, что готов за деньги трудиться где угодно и сколько угодно, лишь бы не разлучаться со своей женой. Что я ему и пообещал, также оплатив дорогу и проживание им в отдельном доме.

Оставив обоим мастерам Ханса, чтобы он занялся их переездом в Аликанте и их там устройством, я оставшиеся дни до готовности настойки, посещал тюрьму и следил за подготовкой пленников к предстоящим им нелёгким испытаниям.

Так что спустя десять дней, когда по рецепту настойка должна была настояться и впитать в себя смертельный яд колхицин, я вернулся в лавку аптекаря и показал ему процедить содержимое всех четырёх бутылок через тройной слой льняной ткани, а затем через промытый речной песок.

Всё это он делал без споров, крайне профессионально и чётко, но смотрел на меня с таким видом, будто я занимаюсь какой-то ерундой. Я же, даже не собираясь его ни в чём переубеждать, захватил полученную жидкость и уехал в тюрьму, где для нас тоже было всё готово.

За прошедшие дни вес отобранных мной людей подогнали к весу синьора Пьеро Медичи почти идеально, так что я занялся тем, что стал проводить опыты на людях, спаивая им настойку и смотря за тем, как она действует на них, чтобы подобрать нужные пропорции.

Два палача, отец и сын, которые в этом мне помогали, смотрели на меня вскоре со священным ужасом в глазах и постоянно крестились. Они видели, что некоторые из пленников, которым доза была больше, чем нужна, кричали и катались от боли в животе, я конечно сразу же переставал им давать снадобье, тщательно записывая всё в журнал, но от этого меня меньше бояться не стали, так что когда я полностью подобрал правильные дозы под разный вес людей, поняв пропорции нужной мне спиртовой настойки, то вручив палачам по десять флоринов, довольный, вышел из тюрьмы на свежий воздух, не замечая, как от меня шарахаются все тюремщики до единого, крестясь при этом от страха.

Отправившись снова к аптекарю, я приказал ему приготовить новый настой, но уже из строго определённого количества луковиц и спирта, и спустя ещё десять дней понёс небольшую бутылку в комнату к синьору Пьеро, который мучался от очередного приступа, а всё остальное приказал Бернарду уложить аккуратно в один из наших дорожных ящиков. Синьор Пьеро встретил меня в кровати, кривясь от болей, а его жена, слушая его крики, сидела рядом и как могла, его поддерживала. При моём появлении, она облегчённо улыбнулась.

— Не знаю, чем вы таким занимались все эти дни, синьор Иньиго, — поприветствовала меня Лукреция Торнабуони, — но о вас по Флоренции пошли такие слухи, что вас теперь боятся все до единого жителя города. Даже наши злейшие враги притихли и боятся высунуть нос из своих дворцов.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовался я у неё.

— Ну, вы определённо заставили о себе говорить, — улыбнулась она, показывая на бутыль в моих руках, — это оно, спасительное лекарство?

Я вздохнул, садясь в кресло и протягивая ей листок бумаги, со строгим порядком применения настойки.

— Это — смертельный яд, — показал я на свою бутылку, чем вызвал испуганный вскрик обоих, — именно поэтому вы оба прочитаете внимательно правила приёма ровно нужной дозы, которая принесёт облегчение, а не смерть и поклянётесь мне на Библии, что никому не дадите этот флакон, поскольку им можно убить с той же лёгкостью, как и с помощью любого другого яда.

— Синьор Иньиго, но вы уверены, что он безопасен в малых дозах? — Пьеро Медичи понял моё беспокойство правильно.

— Я выпью первую дозу вместе с вами, для вашего успокоения, — улыбнулся я ему, — запомните трёх врагов настойки — это свет, воздух и тепло. Я перед отъездом приготовлю вам ещё, но лучше того аптекаря, который помогал мне готовить настойку, переведите себе во дворец, пусть делает его только для вас. Я не хочу, чтобы из-за неправильной дозировки или нарушения правил приёма лекарства, начали умирать люди.

— Хорошо, синьор Иньиго, мы так и сделаем, — заверила меня Лукреция Торнабуони.

— А теперь, пора пить яд, — хмыкнул я, вытаскивая пробку и капнув четыре капли в кубок с водой, сначала выпил сам, а потом ровно тоже сделал и для синьора Пьеро.

— Ждем два часа, — сказал я, — а пока принесите мне письменные принадлежности, я напишу меню для синьора Пьеро, что ему с сегодняшнего дня можно есть, а чего нельзя. Будете придерживаться этой диеты, приступы будут реже и не будут такими болезненными.

— Просто от еды? — супруги удивлённо переглянулись.

— Еды и лекарства, — вздохнул я, поскольку понятно, им было трудно поверить в то, что правильная пища уменьшает образование в суставах кристаллов моноурата натрия.

Два часа пролетели быстро, я не почувствовал ничего, а вот удивлённый синьор Пьеро Медичи заверил меня, что боль определённо начинает стихать.

— Так, — я убрал перо и постукав о стол, выровнял стопку написанных мной листов, протянув их Лукреции Торнабуони.

— Не больше четырёх раз в день, будете принимать по две капли, разведённых в таком кубке с водой, — я накапал ровно столько, сколько сказал в кубок и протянул его флорентийцу, который в отличие от первого раза, спокойно выпил этот.

— И синьора Лукреция, — я поднял взгляд на его жену, — как бы вам или синьору Пьеро ни хотелось разом облегчить боль, я хочу, чтобы вы всегда помнили, что это не лекарство, а смертельный яд, который убьёт вас всего за день. Я просто подобрал нужную дозу и нормировку приёма, чтобы он не убил синьора Пьеро. Любое отступление от моих правил, и он умрет. Это понятно?

— Конечно, синьор Иньиго, безусловно, — закивала быстро она головой.

— Тогда на этом всё, — я поднялся с кресла и покрутил затёкшей шеей, — надеюсь уже завтра вы почувствуете облегчение, синьор Пьеро.

Я не знал, как точно подействует лекарство, но, когда на следующий день, мы сидели за общим столом и обедали, к нам спустился Пьеро Медичи, бледный, опирающийся на плечо слуги, но он шёл, причём сам.

Козимо Медичи, увидев это чудо, изумлённо посмотрел на него, затем на меня и вытер разом повлажневшие глаза рукой.

— Иньиго, когда вы с Лоренцо уезжаете? — ко мне повернулся после этого с вопросом, прежний хладнокровный банкир, какого я знал.

Это трансформация, с безвольного старика в прежнего Козимо Медичи так меня обрадовала, что я поклонился ему и спокойно ответил.

— Через три дня, синьор Козимо, прослежу, чтобы синьору Пьеро, стало ещё лучше.

Он кивнул, подтверждая это и сделал это также спокойно и выдержано, словно и не было этих месяцев безнадёжной тоски и грусти. Это тут же заметили все вокруг и на лицах Медичи появились первые робкие улыбки.

Провожать меня и Лоренцо, через указанный срок вышли все, и ещё долго мы видели, как они нам махали вслед.

Когда повозка выехала за поворот и их больше не стало видно я повернулся к пятнадцатилетнему парню, который был явно не очень счастлив уезжать из родного дома.

— Пока едем в Рим, я расскажу тебе о подходах ведения бизнеса в моих ломбардах и банках, твоё дело запоминать и потом мне пересказать, задача ясна?

— Да, синьор Иньиго, — вздохнул он, — конечно.

— Отлично, тогда начнём, — прикрыл я глаза и начала подробный рассказ.