Свиток оказался такой длины, будто императора травила не горстка конкретных людей, а организованная очередь в районную поликлинику.

Гелвин принёс его наутро — список всех, через чьи руки к императору попадают еда, вода и посуда, тот самый, что Иртан накануне при всём дворе приказал собрать и пропускать через меня. Молча положил на стол, едва я переступила порог личных покоев.

Я ожидала страницу, максимум две. В свитке оказалось имён на три десятка, не меньше, и каждое хоть раз касалось того, что Иртан ел или пил.

— Это всё? — спросила я.

— Это только кухня, — ответил он без тени иронии.

Прекрасно. Если это только кухня, страшно представить, какой длины перечень у тех, кого по-настоящему близко подпускают к императору.

Развернула свиток: кравчий и трое младших кравчих. Водоносы — шесть человек, сменные по двое. Травник, рекомендованный лично Кезраном. Прачечная и поставщик специй — оба появившиеся в документах восемнадцать месяцев назад. Сменщик свечей в обеденном зале.

Восемнадцать месяцев. Та же отметка, с которой у Иртана, по записям Корвина, приступы стали чаще и злее.

Совпадение могло бы быть милым, если бы не пахло уголовным делом.

Цирюльник.

Моргнула, перечитала.

— Зачем цирюльник в списке кухни?

— Он бреет Сальвина, — сказал капитан.

— И?

— Сальвин после этого проверяет кубки.

— Руками?

Гелвин помолчал.

— Обычно да.

Медленно опустила взгляд обратно на список.

Санитарная цепочка дворцового образца: цирюльник трогает кравчего, кравчий трогает кубок, кубок трогает императора, а потом врач почему-то должна объяснять, откуда у пациента в крови то, чему там быть не положено.

Дома после фразы «цирюльник связан с кубками» старшая медсестра устроила бы такую дезинфекцию, что не поздоровилось бы даже канцлеру. Здесь, судя по свитку, на такие мелочи внимания не обращали.

— Кто составлял этот список?

— Канцелярия Великого Канцлера.

Ну конечно. Кто бы сомневался.

После записей Корвина, рубцов от вливаний и кравчего по рекомендации Вирлана удивление уже не срабатывало. Чуйка не врала.

Я прошла глазами весь список ещё раз — медленно, до самого низа. В таких бумагах опасность редко лежит сверху: обычно она прячется в самой скучной строке, которую глаз проскакивает автоматически.

Так и вышло. В нижней трети свитка карандаш сам остановился.

Водонос. Без имени, без Дома, без поручителя. Только приписка на полях: «левша».

Я подчеркнула это отдельно. Левша — не приговор, но почти роспись: воду носят и кубки ставят почти все правши, и мокрый ободок, и смазанный отпечаток большого пальца у такого ложатся всегда с одной стороны — а у левши зеркально, с другой. Если кто-то изо дня в день оставляет след не с той стороны императорской посуды, за этим стоит вполне конкретная рука. Особенно если потом будут уверять, что такого человека и не было.

— Гелвин. Этот водонос — кто он?

Капитан глянул на свиток коротко, без лишних движений.

— Реан. Таких, как он, в бумаги обычно не вписывают.

— Но он есть.

— Есть.

— И полгода носил воду императору?

— Полгода.

Полгода человек носил воду государю — а в официальном списке Канцелярии от него осталась одна строка без имени: ни фамилии, ни Дома, ни гильдии. Если он исчезнет, искать будет почти некого: по бумагам такого человека толком и не существовало.

Очень удобно для дворца, где к телу государя сначала допускают, а потом стирают одним движением пера.

Аккуратно обвела безымянную строку карандашом.

В разговор у стола император не вмешивался. Он стоял у окна спиной к нам, глядя на серые крыши и дальний лес за стеной. Слишком неподвижно. По такой неестественно прямой спине в приёмном покое сразу видно человека, который из последних сил глушит внутри дикую боль. Но я видела, как он услышал главное.

— Полгода, — сказал Иртан.

Вопроса в этом не было — он считал вместе со мной.

— Да. Реан появился после Сальвина.

— После кравчего Вирлана.

— Да.

Схема стала видна даже без медицинского образования: Сальвин получил кубки, Реан — воду. Два новых человека у двух главных путей к телу императора.

Оба завязаны на личную кухню.

Иртан не повернулся. Только пальцы на подоконнике сжались плотнее, и по камню со скрипом полоснули когти, оставляя глубокие отметины. Гелвин заметил. Я заметила. Но оба тактично промолчали.

Мира вошла без стука — за эти сутки она усвоила главное: в медицинском боксе лишние церемонии только мешают. Поставила на стол мерную чашу, чистую ткань, на секунду замерла и осторожно достала из складок платья ещё один свиток.

Я развернула его. Тот же список кухни, только в другом порядке — и составленный другой рукой. Поварской, рабочий, в пятнах от ежедневных пометок.

И здесь у безымянного водоноса было имя. Реан. В полную строку: смены, дни, раздача воды — полгода честной, никем не подчищенной работы.

Вот она, подмена. У повара Реан числился живым человеком на службе. В отчёте Канцелярии его выскоблили до анонимной строчки «левша» — грязное пятно, затёртое перед проверкой.

Я положила оба свитка рядом.

— Ваше Величество.

Иртан повернулся от окна.

— У вас не один список кухни, а два. Поварской — настоящий: в нём Реан носит вам воду по имени. И канцелярский — для тех, кто придёт проверять; в нём от Реана осталась безымянная строка. Если завтра с вами что-то случится, дворец покажет чистую бумагу и разведёт руками. Пациент есть, доступ был, виноватых нет.

Он подошёл не сразу. Сначала посмотрел на свитки, потом на обведённую строку, потом на Миру. Та опустила голову, но не отступила.

— Гелвин.

— Ваше Величество.

— Найти всё, что осталось от Реана.

— Живым?

— Если он жив, — сказал Иртан слишком ровно.

Гелвин коротко склонил голову.

— Будет исполнено.

— Нет, — сказала я.

Оба посмотрели на меня так, будто я только что поставила диагноз их любимому государственному порядку. В принципе, на пятиминутках у главврача я и не такое устраивала — только там за дерзость хотя бы не светила плаха, максимум выговор под роспись.

— Сначала копии. С обоих списков. До поисков Реана. Один комплект у меня, один у Гелвина, один у вас.

— Это недоверие?

— Это гигиена доказательств.

— Гигиена, — повторил Иртан.

— Да. У вас во дворце её вообще недооценивают.

Гелвин кашлянул — очень тихо, в кулак. Судя по лицу капитана, слово «гигиена» применительно к заговорам и обыскам ломало его суровые мужские шаблоны, но он держался. А вот Иртана это, кажется, почти развеселило: назвать это улыбкой было бы клиническим оптимизмом, но воздух в комнате явно разрядился.

— Сделать копии, — сказал он капитану. — Здесь. До обыска.

Гелвин вышел за писцом.

Мира осталась у стены — бледная, застывшая, с прижатыми к бокам руками, чтобы унять дрожь.

— Мира, подними глаза, — тихо скомандовала я. Она послушалась. — Ты понимаешь, что за такие бумажные игры здесь выдают билет в один конец? Без права пересдачи.

— Да, — она сглотнула, но взгляд не отвела.

— И всё равно пошла на кухню воровать архив?

Она упрямо кивнула.

— Корвин говорил: если врач задаёт правильные вопросы, ему надо отвечать. Иначе врач будет лечить не болезнь, а то, что ему разрешили видеть.

Я не сразу нашла, что сказать. Устала, видимо. Или просто слишком хорошо поняла мёртвого коллегу.

— Корвин был умным человеком.

Мира впервые за всё утро посмотрела прямо на меня.

— Он был моим братом.

В комнате словно выключили звук.

Мои пальцы намертво прижали край медицинской тетради.

Вот оно что.

Предыдущий Свидетель уже заплатил жизнью за свои правильные вопросы — а его сестра всё равно принесла мне эти списки.

Династия камикадзе.

— Раньше это было опасно только для меня, — добавила Мира.

И всё. Без слёз, без красивой трагедии, просто факт. В этом дворце, кажется, учились горевать так, чтобы не мешать плотному расписанию тихих расправ.

Я демонстративно перевернула страницу, возвращая разговор в рабочее русло. Сентиментальность пациенту жизнь не спасёт, а вот логика — вполне.

— Тогда тем более пора обустроить оружейную, которую вы мне обещали, — заявила я.

Иртан медленно повернулся ко мне.

— Обустроить?

— Место для бумаг и образцов, куда гарантированно не сунут нос люди Кезрана. Где вещи будут лежать ровно там, где я их оставила. Стол, две лампы, кувшин чистой воды, запираемый ящик.

— В оружейной нет окон на служебный двор, — сказал он, что-то прикидывая. — Это упростит охрану.

Ни окон, ни сквозняка, ни лишних рук — готовая процедурная, только вместо кварцевой лампы стойка с алебардами.

— Вот и хорошо. Впервые в моей практике стерильность обеспечит военная паранойя.

— Образцы, — повторил он, и породистые ноздри едва заметно дрогнули: про мерную чашу он помнил.

— Каждое утро, строго натощак, — подтвердила я буднично, будто просила передать соль. — Романтики в этом процессе нет вообще, зато диагностической информации больше, чем во всей вашей Канцелярии. И, что приятно, биологические жидкости хотя бы не врут из политических соображений.

Иртан помолчал.

— В нашем роду триста лет никто не сдавал лекарю… подобные анализы.

— В вашем роду триста лет почти никто не доживал до пятидесяти. Я проверила по записям Корвина. Предлагаете и дальше уважать традиции — или всё-таки попробуем вас вылечить?

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на список с Реаном.

— Нет. Традиции отменяются.

Я открыла тетрадь на чистой странице и размашисто вывела карандашом — так, чтобы было видно с любого угла стола:

«Пациент: Иртан V. Состояние: огненная немочь, осложнённая системной интоксикацией. Режим: выжить».

Иртан смотрел на три строки, будто не мог решить, что раздражает сильнее: абсурд или точность.

— В моём мире за такое начинают войну, — сказал он наконец.

— Отлично. Значит, мы наконец говорим на одном языке.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент за дверью раздались три коротких стука, пауза — и ещё один.

Условный стук. Сигнал Миры.

Вот только сама Мира стояла прямо передо мной.

Мы все синхронно повернулись к выходу. Под дубовую створку медленно скользнул сложенный вчетверо клочок бересты.

Мира побледнела так, что веснушки проступили на белом лице.

— Это не я, — прошептала она, пятясь к стене.

Тело отреагировало раньше головы: рука сама потянулась за платком — за миг до того, как я поняла, что ловушка уже захлопнулась. Я подняла бересту краем платка, развернула и прочитала пять слов, выведенных ровной, каллиграфической рукой:

«Кезран созывает Высший врачебный совет».

Нашёлся-таки аналог клинико-экспертной комиссии. И среагировал мгновенно.

Значит, у стен Канцелярии отличный слух — или Кезран просто почувствовал, как у него из рук вынимают высокопоставленную кормушку.

Ни подписи. Ни открытых угроз.

Я перевела взгляд на Иртана. Он смотрел на бересту так неподвижно, что само это молчание давило сильнее любого рыка.

Чешуя выступила у него на запястье — не вспышкой, не оборотом, а тихо, как реакция кожи на яд. Чёрная, глянцевая, жёсткая. Вода в мерной чаше мелко задрожала, хотя к столу никто не прикасался.

Иртан поднял голову.

— Там будут смотреть не на бумаги, — сказал он. — На меня.

— Да.

— И на тебя.

— Тоже да.

Он медленно сжал пальцы, и чешуя у запястья не исчезла.

— Они назовут это проверкой.

— Конечно. Так удобнее. «Проверка» звучит приличнее, чем «давайте посмотрим, как быстро можно отобрать у пациента единственного врача».

Мира тихо вдохнула у стены. Иртан смотрел на меня как человек, которому снова предложили выйти на площадь и позволить чужим рукам ковыряться в его теле.

И вот тут во мне окончательно проснулась злость — то самое глухое врачебное упрямство: ты пациента ещё толком из реанимации не вытащил, а его уже тянут чужие жадные руки — обсудить, переписать, поделить. Своего пациента я так просто не отдам.

— Ты всё равно спросишь, — констатировал Иртан.

— Спрошу.

— При них.

— Естественно: нам ведь нужны свидетели.

— Тогда спрашивай так, чтобы они не успели назвать это дерзостью раньше, чем ответят.

Я посмотрела на три строки в тетради, взяла карандаш и добавила четвёртую:

«Осложнение: официальная медицина».

Кезран требовал комиссию.

Что ж, он её получит — и я уже почти пообещала себе, что играть мы будем по моим правилам.

Вот только правила там были его, и поле его, и я впервые шла в бой, не зная даже, где в этом зале выход.