Имя Кравчего легло в мою тетрадь третьим — под двумя другими, рядом с которыми я уже не первый день не решалась его поставить. Я смотрела на этот короткий список, на три строки, превратившие догадку в улику, и понимала, что обратной дороги от него нет уже ни у него, ни у меня.

— Канцлер, — сказала я наконец, постучав карандашом по его строке. — Дядя по отцу?

Иртан медленно перевёл взгляд с имени в моей тетради на меня.

— По крови он мне не дядя, так его зовут при дворе. Младшая, дальняя ветвь Дома, седьмая вода. Зато двадцать лет он был правой рукой короны и моим опекуном, пока я не вошёл в возраст. Тронуть его — расколоть двор.

Я положила карандаш на тетрадь очень аккуратно — так кладут инструмент рядом с пациентом, у которого в любую секунду может рухнуть давление.

— Хорошо. Тогда мы не будем называть это обвинением. Пока. Будем называть это анамнезом.

— Анамнезом Канцлера?

— Анамнезом системы, которая восемь лет имела доступ к вашему телу.

Он молчал, и это было то ли согласием, то ли усталостью; в его случае одно легко маскировалось под другое. Я перевернула страницу.

— Продолжаем.

— Сейчас?

— Особенно сейчас. Пока вы не успели снова стать императором вместо пациента.

В золотых глазах коротко блеснуло что-то жёсткое и вполне живое.

Хорошо: он ещё со мной — не ушёл в ту внутреннюю комнату, где правители принимают решения, после которых у врачей быстро заканчиваются пациенты.

— Стул.

Иртан не смутился — стал, что хуже, совершенно неподвижным. С такой неподвижностью в этом дворце, наверное, объявляли войны или обсуждали кишечник: по его лицу разница была неочевидна.

— Вы перешли границу, Свидетель.

— Нет. Я только подошла к кишечнику. Граница будет дальше.

Желвак на его скуле дёрнулся так выразительно, что Большой Совет мог бы не собираться.

— Раз в день, — произнёс он наконец. — Плотный. Без подробностей.

— Подробности оставим на потом. Цвет мочи утром?

— Тёмный.

Тёмный — плохо: либо обезвоживание, либо почки выводят уже не всё. А учитывая, что в его графине полтора года могло быть что угодно, дефицит жидкости тут тоже не от хорошей жизни.

— Объём за сутки?

— Я — император, — произнёс он с достоинством, которое должно было закрыть тему навсегда. — Я не считаю объём мочи.

— Ваше Величество, я не считаю количество драконов в вашей империи. Но если бы это потребовалось для диагноза — поверьте, пересчитала бы каждого.

Он промолчал, и я засчитала это молчание в свою пользу.

— Вариантов два: либо вы дисциплинированно наполняете мерную чашу, либо мы переходим к катетеризации — процедуре, после которой даже императоры начинают уважать мерную посуду. Чашу передам через Миру. Медицина вообще наука приземлённая, Ваше Величество, и в этом её главное достоинство.

Иртан медленно откинулся на спинку кресла.

— Ты отдаёшь себе отчёт, что сейчас со мной обсуждаешь?

— Полностью. Диурез, а не государственную измену.

— В этом дворце разница иногда тонкая.

— Значит, начнём с той, которую можно измерить.

Я отложила карандаш, плеснула ему воды из своего, проверенного графина и подвинула стакан через стол. Мелочь — но в этом дворце даже стакан чистой воды тянул на политическое заявление. Он посмотрел на стакан, потом выпил, без напоминаний.

Я перевернула страницу.

— Мужская функция.

Иртан замер, и на этот раз даже он не сразу нашёл, куда деть лицо.

— Что?

— Утренняя эрекция, Ваше Величество. Есть, нет, реже? Без герба и родовой гордости.

За окном коротко, резко крикнула птица — будто срочно решила отмежеваться от медицинского анамнеза, — и Иртан перевёл взгляд к окну, явно радуясь поводу смотреть не на меня.

— Даже птица осуждает.

— Птица просто птица, Ваше Величество. Ей повезло — я не её врач. Отвечайте.

Он вернулся ко мне взглядом — как к проблеме, которую придётся внести в карту отдельной строкой.

— Ты первая, кто задаёт мне это в лицо.

— Я врач. Я задаю это всем пациентам. Императоры у меня впервые.

На один удар сердца его зрачок сделался вертикальным, звериным — и снова стал человеческим; сам он, кажется, не заметил. Я заметила и не подала виду.

— Стало реже. С того же времени.

Я записала и не сразу подняла голову.

Жалость в терапии — прямой путь к ошибке в дозировке.

— Мне нужно бывать здесь каждый день, — сказала я. — Под видом отчёта Свидетеля. Осмотр, вода, диурез, боль, пульс, реакция на пищу, кожа, температура. Каждый день.

— Предыдущий тоже просил доступа. В первую неделю.

Больше он ничего не добавил — и не нужно было.

Когда-то здесь уже был человек, решивший, что он не похож на остальных.

Теперь от него осталась книжка в коленкоре.

— Через капитана, — сказала я. — Каждый раз. Без людей Кезрана.

Иртан ждал. Я закрыла тетрадь и положила ладонь на обложку.

— Сальвин тер-Морран рекомендован Канцлером Вирланом. Кезран всё это время имеет доступ к крови, коже и диагнозу. Корвин оставил записи — и умер. Ваши приступы участились ровно после смены кравчего. Это уже не совпадения, Ваше Величество. Это протокол.

Воздух становился суше — постепенно, будто комната переставала отдавать влагу. Вода в стакане дрогнула мелкой рябью. Иртан смотрел на три имени в моей тетради.

Сальвин тер-Морран. Вирлан тер-Иртан. Кезран тер-Холлис.

Кравчий, Канцлер, лекарь. Подача, власть, диагноз.

Не заговор даже — маршрут.

А в конце этого маршрута стояла свадьба: больной император, успевший обвенчаться с племянницей Канцлера, оставлял трон Дому тер-Кассан законно, без единого мятежа.

Эльвиру торопили не зря.

— Это не болезнь, Анна, — сказал он после долгой тишины. — Это травля.

Снова по имени, без титула, — и записывать это я не стала.

— Тогда слушайте внимательно. У нас не один больной орган, Ваше Величество. У нас больная система подачи. Вода, вино, пища, притирки, бельё — всё, что вас касается, сначала проходит через меня.

— Под каким правом?

— Под правом человека, который хочет, чтобы вы пережили ближайшую неделю. Формально — под правом Свидетеля. Если уж меня сделали юридической клеткой с медицинской вывеской, давайте использовать решётку как инструмент.

Он чуть склонил голову; на этом лице даже согласие выглядело как служебное распоряжение.

— Ты хочешь поставить императора под наблюдение.

Он подался вперёд, и я кожей почувствовала, как потяжелел воздух: от него шёл сухой жар камня, который за ночь так и не остыл, — его обычный, нечеловеческий градус.

— Нет. Я хочу, чтобы император дожил до конца недели. Наблюдение — побочный эффект.

Он откинулся назад.

— Подпольно?

— Подпольно. Без печати, без указа, без знания двора. И без людей Кезрана.

Иртан долго молчал, а потом сказал короче, чем я ждала:

— Если бы я мог снять с тебя Закон Свидетеля сейчас — снял бы.

Я подняла голову.

— Это вообще возможно?

— Есть Третий случай. Двести лет не применялся. Публичное освобождение монархом перед кровью Дома. Никто из моих предшественников этого не делал: Свидетелей не отпускают живыми, они знают слишком много о теле государя.

— А вы готовы.

— Я только что отвечал тебе про мочеиспускание. Что мне после этого Закон.

На секунду мне захотелось рассмеяться — просто иначе организм сам выбрал бы менее приличную реакцию на стресс.

— Вы понимаете, что просите?

— Понимаю. Прошу невозможного.

— По невозможному у меня, кажется, уже идёт внеплановая специализация. Мужчины обычно приходят ко мне тогда, когда стесняться уже поздно.

В его глазах мелькнуло что-то опасное — то ли веселье, то ли предупреждение. С драконами не разберёшь, пока не станет поздно.

Он поднялся, и я тоже встала — автоматически, хотя в моём мире пациенты обычно не поднимались так, что вместе с ними становилась выше вся комната. В расстёгнутом вороте рубашки тёмная пластина чешуи у ключицы поймала свет утренней свечи и на секунду стала почти чёрно-зеркальной. И не ушла под кожу, как раньше.

— Гелвин, — сказал Иртан.

Имя он произнёс негромко — и через несколько секунд у двери уже стоял капитан.

— С этого часа госпожа Свидетель получает доступ к моим личным покоям, воде, пище, лекарствам, белью, кухонным спискам и графику несения стражи. Всё, что предназначено мне, сначала проходит через неё.

Гелвин не моргнул.

— Будет исполнено, Ваше Величество. Список всех, кто касается вашей еды, воды и посуды, уже готовится.

Я перевела взгляд с капитана на Иртана.

— Вы заранее приказали?

— Я ждал, когда ты произнесёшь имя.

Гелвин вышел, дверь закрылась. В комнате остались мы, записная книжка мёртвого Свидетеля, запечатанный свёрток с кристаллами и решение, после которого назад уже не возвращаются.

Иртан подошёл к окну, но не отвернулся — встал боком, так, чтобы видеть и двор, и меня.

— Подпольно, — повторил он.

— Да.

Мы молчали. Что видел сейчас он, я не знала; зато я видела человека, который только что объявил войну собственному двору — и, кажется, не только ради собственной жизни.

Где-то между «снимите пояс» и «если бы я мог — снял бы с тебя Закон» мы перестали быть императором и Свидетелем.

Остались двое, которым теперь с этим жить. Или умирать.