К третьей страже Мира так и не пришла.

Я лежала поверх покрывала, не раздеваясь, слушала коридор и считала чужие шаги за дверью: дважды мимо прошёл дозор, а один раз кто-то остановился у моих Покоев так надолго, что я успела положить ладонь на серебряный буж в кармане и мысленно составить себе очень короткий некролог. Потом шаги ушли дальше — а Мира всё не появлялась, и с каждым часом мне всё меньше нравилось, что это может значить.

Девочка с узелком сухой ромашки у пояса знала на одну тайну больше, чем безопасно в этих стенах; если её забрали из-за бумаг Корвина, это было уже на моей совести.

Я опустила ноги с кровати, оперлась локтями о колени и медленно отсчитала три глубоких вдоха — длинный вдох, ещё длиннее выдох, — так в реанимации возвращали в строй врачей, у которых только что умер собственный пациент. Тайник Корвина мог подождать. Живой пациент ждать не мог.

Поспать удалось минут двадцать, и на четвёртый день этого оказалось достаточно: кубок я уже научилась перехватывать, ванну с укрепляющей солью отправила обратно — а значит, Кезрану предстояло искать к телу венценосной особы новый путь.

В личные покои Иртана я пришла раньше обычного: официально — на плановый утренний осмотр и замер пульса, на деле — чтобы перекрыть Кезрану коридор к пациенту прежде, чем тот успеет принести первое за день назначение.

И чутьё меня не подвело.

Иртан ещё натягивал мантию, и я успела увидеть его поджарый торс, когда дверь открылась и в покоях появился главный лекарь — без свиты, без младших магистров и подноса, зато с плоским футляром из тёмного кедра.

— Ваше Величество, — произнёс Кезран мягко, почти заботливо. — Нам необходимо скорректировать лечение. Огненная немочь прогрессирует.

На меня он даже не взглянул — хороший приём: если не признавать проблему взглядом, можно понадеяться, что она исчезнет сама.

Только исчезать я не планировала.

Ещё чего.

Кезран открыл футляр: внутри, в бархатном ложе, лежал флакон янтарного стекла с густой тёмной мазью.

— Целебный бальзам для драконьей формы, — сказал он. — Старинный состав: снимает жар, стабилизирует теплообмен чешуи, заживляет ткани. Наносить на основание шеи и между лопатками каждое утро.

Голос у него был безупречно дружелюбный, лицо — спокойное, открытое, почти светлое, и именно это включило у меня внутри красную лампочку. В клинике самые опасные назначения чаще всего приносили с самым благостным выражением лица и словами «это стандартная схема» — а потом почему-то приходилось реанимировать пациента.

— Позвольте, коллега, — сказала я и забрала флакон раньше, чем Кезран успел передать его Иртану.

У лекаря едва заметно дрогнула щека, но я слишком долго смотрела на людей, которые врут над телом пациента, чтобы пропустить это движение. Откупорила пробку. Сначала ударила валериана — плотная, узнаваемая, явно поднятая в верхнюю ноту, чтобы забить всё остальное, а под ней тянулся густой сладковатый масляный шлейф.

Тот самый фиксатор, что был на платке в моих Покоях. Значит, и платок всё-таки оставил он — или его рука: Кезран даже не потрудился сменить запах.

А вчерашняя стройная версия про канцлера тихо осыпалась: валериана оказалась не личным шлейфом Вирлана, а рабочим фиксатором лекаря. Во дворце, где все пахнут чужими зельями, нюх стоило держать в узде.

— Любопытный состав, — сказала я, поворачивая флакон к свету. — Какое здесь основное действующее вещество?

— Это закрытый рецепт Дома Холлис, — ответил Кезран, и теперь он смотрел на меня — спокойно, в упор. — Передаётся строго от магистра к магистру. Вам знать незачем.

Ох уж этот «Дом Холлис».

Я закрыла пробку и убрала флакон в карман халата.

— Тогда я проверю его перед применением. Профессиональная привычка: сначала состав, потом кожа пациента.

Кезран молчал три удара сердца, посмотрел на Иртана, потом снова на меня — видимо, оценивал, можно ли устроить скандал прямо сейчас. Иртан в спор не вмешивался, но воздух вокруг него натянулся так, что лекарь почувствовал это не хуже меня.

— Разумеется, — произнёс он наконец, тихо и бесцветно.

Когда дверь за ним закрылась, я позволила себе выдохнуть. Старик сменил путь введения — с питьевого на накожный. Кубки и ванны теперь были под контролем, а значит, в ход пойдут мази, притирки, бельё, подушки, полотенца, чужие руки и все прочие виды древней мудрости, после которых пациенту почему-то становится хуже.

Иртан, словно услышав мои мысли, коротко кивнул в сторону внутреннего коридора.

— За мной.

Мы прошли через череду личных комнат, где фиолетовый бархат на стенах глушил шаги, а сандаловый дым въелся, кажется, даже в камень. За гардеробной, в тени тяжёлой драпировки, скрывалась узкая дверь без герба — гладкая каменная плита, которую и дверью-то узнаёшь не сразу. Иртан приложил к ней ладонь; камень под его пальцами потемнел, внутри кладки провернулись невидимые шестерни, и с глухим щелчком, какой бывает у банковского сейфа, плита ушла в паз.

За ней оказалась небольшая комната с низким потолком, больше всего похожая на нелегальную смотровую: кушетка с протёртой кожаной обивкой, две свечи в железных зажимах, шесть тяжёлых деревянных ящиков вдоль стены. Воздух пах камнем, старой кожей и травами. Один ящик стоял неплотно прикрытым, и из щели тянуло той самой валерианой.

Я замерла. Тот же запах, что и на платке, тот же, что в бальзаме Кезрана, — только здесь он шёл из вещей, которые мой пациент прятал ото всех слишком давно и слишком тщательно. Совпадение мне не понравилось: в медицине такие совпадения чаще всего означают, что болезнь и тайна растут из одного корня, и валериана в его собственных ящиках слишком уж не вязалась с уверенным «почерк Кезрана», который я только что себе нарисовала.

У самой стены, рядом с ящиком, лежал маленький угольный рисунок на рваном листе: угловатый дракон с непропорционально большой головой и кривыми крыльями — то самое творчество лет пяти-шести, которому место в коробке с детскими вещами, никак не за сейфовым замком. Внизу детская рука коряво вывела одно короткое имя: «Тай». Бумага была старая, обтрёпанная, с тёмным следом пальца на углу — лист, который кто-то рисовал очень давно, а потом так же давно спрятал ото всех, включая, кажется, самого себя.

Я отвернулась раньше, чем мысль успела стать сочувствием. Чужие личные тайны меня не касались, пока не влияли на показатели крови, — но эта, судя по тому, за каким замком её держали, могла влиять на всё. Я бесшумно притолкнула ящик, обрывая тяжёлый аптечный шлейф.

Иртан заметил. Конечно, заметил. Только на этот раз он смотрел не на ящик, а на лист, и пальцы его остались неподвижными — лишь по тыльной стороне ладони прошла короткая судорога, будто он перехватил собственное движение в самый последний момент.

— Здесь нет лишних глаз, — сказал он.

— Лишних глаз нет, зато вот запахи есть.

Он не ответил.

Я достала из кармана халата смотровую перчатку — из тех земных, которых оставалось всё меньше, — и сухой щелчок по запястью прозвучал в пыльной тишине слишком громко.

— Приступим, Ваше Величество.

— Я готов. — Его глаза хитро сверкнули.

Я расправила чистое полотенце на краю кушетки.

— Снимайте пояс. И спустите штаны до середины бедра.

Иртан замер, и зрачки его мгновенно вытянулись в вертикальные иглы; воздух в тесной комнате потяжелел и запах горькой смолой и раскалённым камнем — гроза подошла вплотную.

— Ты понимаешь, кому ты это говоришь?!

— Пациенту с подозрением на левостороннюю почечную колику и закупорку мочеточника, — ответила я ровно, глядя ему в переносицу. — Мне нужен доступ к нижней части живота и левому боку, а через пояс и три слоя парчи я не работаю. Магия — по вашей части, анатомия — по моей. Будете спорить?

Он смотрел на меня так, будто я потребовала снять корону. Вместе с головой. В золотых глазах боролись имперская спесь и дикая, изматывающая боль. Боль победила первой: Иртан глухо выдохнул, и тяжёлые пальцы легли на пряжку.

— Если об этом узнает хоть одна живая душа, Анна…

— Врачебная тайна в моём мире священнее любых ваших законов. Клятва Гиппократа, чтоб её, — сказала я. — Ложитесь на спину и согните колени, так живот расслабится.

Ну вот, и здесь я командую великовозрастными мужчинами-пациентами. Что ж, Аня, добро пожаловать в родную рутину.

Он помедлил ещё секунду и подчинился, и сейчас передо мной был просто мужчина, которому очень больно, и врач, у которой нет нормального кабинета, зато есть кушетка, перчатка и упрямое желание не дать пациенту умереть из-за чужого самолюбия.

— Сейчас будет неприятно.

— Удиви меня.

— Не обещаю: предпочитаю работать без шоу… Ой, то есть без фанфар и спектаклей.

Он недоверчиво фыркнул, а пальпация подтвердила то, что я уже подозревала. Кожа под перчаткой пыхала сухим, нездешним жаром, и тонкая резина его почти не держала; под моими пальцами он был горячим и до неприличия живым, и я очень старательно думала про подвздошную область, а не про то, что вот уже минуту держу ладонь на животе мужчины, который одним взглядом разгонял придворных по углам.

Анатомия, Ковалёва. Только анатомия. Сработало так себе.

Слева, внизу живота, всё было напряжено и горячо; живот под пальцами каменел сам, защищаясь без участия его воли, а при глубокой пальпации левый бок отзывался той самой глухой почечной болью — не совсем так, как у человека, но достаточно похоже, чтобы мой мозг без колебаний достал нужную полку. Почечная колика, закупорка слева, а сверху — медленная системная интоксикация, которую здесь упорно называли огненной немочью.

Иртан молчал, только пальцы сжимали край кушетки так, что кожа под ними жалобно скрипела.

— Дышите ровно.

— Я дышу, — прорычал он.

— Вы рычите через нос. Это не одно и то же.

Он повернул голову ко мне.

— Ты всегда так разговариваешь с монархами?

— Пока статистика маленькая. Вы первый, — огрызнулась я: этот цирк начинал меня утомлять.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то опасное, на самой грани смеха и злости.

Хорошо, реакция есть — значит, пациент ещё не ушёл в болевой тоннель.

Я закончила осмотр, отошла к столу, сняла перчатку, вывернула её внутрь и завязала узлом — привычка, которая в этом мире выглядела, наверное, как отдельный вид колдовства.

— Вердикт Свидетеля? — спросил Иртан, застёгивая пояс.

— Процесс слева сильный, и это не «огненная немочь» в чистом виде, как вы привыкли это называть. Ваша драконья природа позволяет терпеть дольше, чем выдержал бы обычный человек, но безопаснее болезнь от этого не становится.

— А что Кезран?

Я посмотрела на флакон в кармане халата.

— Кезран знает, куда бьёт. Нельзя месяцами случайно подбирать составы так, чтобы каждый раз страдали именно почки, кожа и кровь, — в медицине это перестаёт быть совпадением довольно быстро.

— В этом дворце многое живёт дольше, чем должно, Анна.

Анна. Просто имя, без должности впереди. Я отметила это машинально — как отмечают новый симптом, про который пока непонятно, к добру он или к худу.

— Я заметила. Особенно плохие диагнозы. И, кажется, начинаю понимать, кому они выгодны.

Иртан медленно повернулся ко мне.

— Кому же?

— Тому, кто выигрывает, если вы окажетесь слишком больны, чтобы править, но успеете оставить после себя жену с правами. Больной император, вовремя женившийся, удобнее здорового — для тех, кто потом будет править от его имени.

Он смотрел на меня долго и тяжело.

— Дом тер-Кассан, — произнёс он наконец, глухо и буднично. — Эльвира — лицо, её дядя-канцлер — рука. Вирлан очень торопит этот брак. Теперь ты понимаешь, почему «огненную немочь» так удобно лечить, не вылечивая.

Вот и сложилась ещё одна часть схемы. Невеста в винном платье, смотревшая на меня как на ошибку, перестала быть просто оскорблённой женщиной у трона — она оказалась частью лечения, которое убивало.

— Понимаю, — сказала я. — Очень удобная болезнь: пациент медленно слабеет, свадьба приближается, а виноват во всём — несуществующий «род». И тронуть Кезрана нельзя, потому что за его спиной стоит будущая родня.

В комнате стало тише, даже свечи будто перестали потрескивать.

— Что тебе ещё нужно? — спросил он, и это был правильный вопрос пациента, который наконец понял, что разговор про «снимайте пояс» был самой маленькой частью унижения.

— Чистая вода, без кубков Кезрана. Доступ к списку всех, кто касается вашей пищи и белья. И место для образцов, чтобы они не исчезали.

— Образцы? — не понял он.

— Вода, остатки бальзама, при необходимости — моча. Не делайте такое лицо, Ваше Величество: диагностика редко бывает эстетичной.

Он на секунду закрыл глаза.

— Ты невозможна.

— Я просто талантливый лекарь, то есть по-вашему — Свидетель. И делаю свою работу.

Взгляд, которым он на меня посмотрел, был новым: тяжелее, внимательнее, опаснее.

— Получишь своё укромное место, — сказал он и через секунду поправился: — Но не здесь.

— Почему?

Иртан посмотрел на ящик, потом на рисунок, потом снова на меня.

— Потому что здесь слишком много того, что не должно попасть к Кезрану.

Вопросов я задавать не стала. Рисунок с коротким «Тай» так и остался лежать в углу — чужой личной вещью, к которой прикасаться без прямого позволения хозяина было просто опасно, да я и не хотела лезть в тайны, которые меня не касались. Я лишь взяла флакон с бальзамом и спрятала его глубже в карман.

— Тогда найдите мне место, куда не ходят люди Кезрана.

— Оружейная?

— Подходит.

— Ты хочешь устроить медицинский кабинет в оружейной? — Иртан приподнял бровь.

— Я хочу устроить медицинский кабинет там, где его не станут искать.

— Хорошо. Дам распоряжение, и вечером Гелвин тебя проведёт.

— И ещё одно: до моего анализа — никаких притирок, солей, настоев, кубков и старинных рецептов Дома Холлис.

— Хорошо, и это выполню, — слегка обречённо вздохнул чешуйчатый владыка.

— Проверим, когда Кезран принесёт следующее «укрепляющее».

Иртан подошёл к каменной плите, и та отозвалась на его ладонь глухим щелчком.

— Анна… — Я подняла взгляд. — Если ты ошибаешься…

— Тогда вы умрёте чуть позже и очень торжественно, в окружении людей, которые будут говорить, что сделали всё возможное.

Он молчал, глядя на меня.

— А если ты права?

— Тогда вас убивают не болезнь и не род, а ваша собственная свита и двор, которым удобно называть это болезнью и родом.

Иртан отвернулся первым.

Мы вышли из тайной палаты, и каменная дверь сомкнулась за нашими спинами беззвучно, будто ничего и не было: ни ящика с его тайнами, ни детского рисунка, ни флакона в моём кармане, ни императора, который только что снял пояс по приказу иномирной женщины с медицинской перчаткой.

В коридоре по-прежнему пахло сандалом, и фиолетовый бархат на стенах снова безупречно справлялся со своей главной задачей — скрывать, что этот дворец насквозь пропитан ядом и чужой кровью. Я шла за Иртаном и чувствовала, как флакон с бальзамом бьётся о бедро при каждом шаге: тяжёлый, маленький, с виду совсем невинная безделушка — вот только невинные вещи редко пахнут валерианой, миндалём и чужой смертью.

Что ж, Кезран. Лавочки с кубками и ванной мы прикрыли — оставалось посмотреть, сколько у вас ещё дверей к телу моего пациента.

И всё-таки одно не отпускало меня весь этот длинный день: я успела перекрыть кубки и ванны, выпросить себе оружейную и даже снять с императора пояс — а Мира с её узелком сухой ромашки так и не пришла ни к рассвету, ни позже, и тишина на её месте делалась всё громче.

За тайник Корвина кто-то уже заплатил, и чем дольше длилось её молчание, тем меньше мне хотелось думать, что заплатила именно она.