В Покои я вернулась одна. Притворила тяжёлую створку и несколько секунд постояла рядом, прислушиваясь к коридору. Шагов не было, голосов тоже — только где-то далеко за стеной глухо скрипнула дверь.

Достала тетрадь.

Работа на бумагу ложится ровно. Паника — никогда.

Следующие два дня вошли в странный, почти больничный ритм: утром я перехватывала кубок, днём отбивалась от гильдейских назначений, вечером Гелвин — капитан охраны Покоев — приносил очередную записку с таким лицом, будто уже заранее сочувствовал моему положению. Кезран наблюдал за мной слишком внимательно, Иртан молчал за столом слишком напряжённо, а я делала единственное, что умела: не давала пациенту умереть от чужой навязчивой заботы раньше времени.

На второй вечер я попробовала вернуть его к тому, что он не договорил в нише.

— Вы начали что-то про «если со мной что-то случится», — сказала я как бы между делом, проверяя пульс.

Иртан посмотрел на меня так, будто я подняла тему, за которую во дворце снимают голову.

— Ничего, — ответил он ровно. — Считайте, что вам послышалось.

И больше к этому не возвращался. Но то напряжение, с которым он молчал за столом, говорило яснее любой недосказанной фразы: он чего-то ждал. И ждал скоро.

Иногда, когда я отодвигала от Иртана очередное питьё, у края его манжеты проступала тонкая чёрная чешуйка — и почти сразу уходила обратно. Я считывала это как сдержанную реакцию тела, которое понимало угрозу быстрее хозяина.

А ещё он перестал подносить кубок к губам, не глянув сперва на меня. Один короткий взгляд — пить или нет. Мы не уговаривались об этом ни словом; просто к концу второго дня грозный император-дракон спрашивал разрешения одними глазами — у иномирной врачихи, которую сам же обещал казнить, если ошибётся.

Чисто рабочий протокол, — сказала я себе. Себе, как обычно, не поверила.

В тот же вечер в Покои Свидетеля прислали младшего магистра Гильдии — лысоватого мужчину лет тридцати в зелёной мантии с одной серебряной нашивкой. Мешочек из плотной парусины он держал обеими руками, осторожно и торжественно, как держат вещь, за которую потом спросят по всей строгости.

— Госпожа Свидетель, Магистр Кезран передал укрепляющий состав для ванны Его Величества. Приготовлен по древнему рецепту Дома Холлис — для восстановления жара крови и снятия внутреннего спазма.

Я посмотрела на мешочек. Потом на магистра.

— На ванну?

Восхитительно. Вчера кубок, сегодня ванна. Завтра, видимо, благовония в подушку и заговор на Луну.

Я развязала тесьму: из мешка пахнуло сухой полынью, а под ней тянулось ещё что-то — слабое, сладковатое, с едкой масляной нотой на самом краю обоняния.

Всасывание через распаренную кожу — метод не гениальный, зато рабочий. Посидеть в такой воде полчаса — и яд сработает без всякого кинжала. Кезран это прекрасно знал.

— Полный состав? — спросила я.

Младший магистр дёрнул подбородком, будто вопрос был неприличным.

— Закрытый рецепт Гильдии, госпожа! Тайное знание Дома Холлис…

Я затянула мешок обратно, положила его на стол ладонью сверху и резко позвала:

— Гелвин.

Капитан появился в дверях через пару мгновений.

Так быстро? Начинаю подозревать, что он не ходит по дворцу, а материализуется из стен, стоит произнести его имя с достаточным выражением.

— Слушаю вас, госпожа Свидетель!

— Вернёте это Магистру Кезрану. Лично. И передайте дословно: Его Величество будет мыться чистой водой, пока я не увижу полный перечень компонентов с дозировками. Ни один состав не попадёт к пациенту, пока я здесь, только потому, что Гильдия назвала его древним.

Младший магистр ярко вспыхнул.

— Гильдия не раскрывает рецепты великих Домов по первому требованию какой-то иномирной…

— Женщины, — ровно закончила я за него. — Запомните сами и передайте Магистру: со мной этот номер не пройдёт. Либо я вижу полный состав, либо ваши лекарства к Его Величеству не попадут. Третьего не дано.

Гелвин молча перехватил мешок.

Магистр поклонился резко, с обидой, и скрылся так быстро, что едва не запутался в полах собственной мантии.

Ответная записка от Кезрана пришла через час. Одна строка: «Госпожа Свидетель забывается. Официально уведомлю Совет Гильдии о вашем самоуправстве».

Я перечитала, аккуратно сложила лист и убрала в шкатулку, оставшуюся от прежнего жильца, — к серебряному бужу, заметкам по кубкам и первому списку запахов.

Прекрасная улика на случай, если дело дойдёт до трибунала. Этот донос пригодится либо моей защите, либо обвинению. Во дворце, кажется, это зависело от того, кто первым поставит печать.

Скандала Кезран устраивать не стал — только бумагу.

Значит, я попала.

На третий день затишье кончилось.

Я вернулась в Покои после обеда и остановилась на пороге. Что-то изменилось, и нос понял это раньше головы. Запах.

Кедр, свежий воск, сухие травы в чаше у окна — всё это было утром. Но поверх обычного покойного дворцового аромата висела чужая нота. Сладко-горькая. Лекарственная.

Я медленно осмотрелась. Стул у умывальника стоял под другим углом. Книга на полке — левее обычного места. Покрывало на кровати разглажено слишком ровно, как после чужих рук, которые очень старались не оставить следов.

На подушке лежал платок. Чужой, из белого шёлка, а в самом центре — бурое засохшее пятно.

Я подошла, подцепила платок краем чистой ткани и поднесла ближе к лицу. Валериановый корень, а под ним — горький миндаль.

Валериана. Сухие пальцы, поправляющие мой воротник.

В горле собрался металлический привкус — как перед разговором, который у хирургов начинается со слов: «Мы сделали всё возможное, но…».

Только вот незадача: Кезран пах полынью и воском. А валерианой в этом дворце пах один-единственный человек — и он не производил впечатления людей, которые оставляют визитные карточки на чужих подушках.

Либо канцлер стал небрежен, либо кто-то очень хочет, чтобы я думала на канцлера.

Кем бы ни был отправитель, послание читалось одинаково: запах смерти на моей подушке — достаточно вежливое предупреждение во дворце, где привыкли убивать чужими руками.

Платок на подушке не прячут — его показывают. А тот, кто показывает, обычно ждёт, что будет дальше.

Убрав платок в шкатулку, я подошла к двери и распахнула её. Мира стояла у стены в нескольких шагах от порога, опустив голову, — в этой неподвижности читалось глухое, обречённое ожидание.

— Заходи, — тихо сказала я.

Стоило ей переступить порог, как я закрыла дверь и демонстративно вогнала тяжёлый засов в паз. Чёткий, громкий щелчок железа поставил точку раньше, чем разговор начался.

— Садись.

— Мне не положено сидеть в вашем присутствии, госпожа.

— Садись, Мира. Давай пропустим ту часть, где мы притворяемся, что ничего не происходит.

Она неохотно опустилась на край стула у умывальника, стиснув колени руками. Я придвинула табурет и села напротив — так близко, что между нами не осталось места для дворцовых тайн.

— Ты ведь видела этот платок до того, как я вошла.

Мира смолчала, но этот её короткий, вынужденный кивок стоил десятка слов.

— И намеренно оставила его на виду. Зачем?

На этот раз она не опустила голову. В её взгляде стояла только смертельная усталость человека, который слишком долго жил среди чужих плохих новостей.

— Тот, кто занимал эту комнату до вас, госпожа… он говорил, что следующий Свидетель должен успеть подготовиться.

— Как его звали?

— Корвин, — выдохнула она едва слышно. Мира невольно обернулась на запертую дверь и заговорила быстрее, глотая слова: — От него остались бумаги. Я знаю, где тайник. Покажу перед рассветом, пока стража сонная. Но если Магистр хотя бы догадается…

Я накрыла её холодные, дрожащие пальцы своей ладонью, возвращая ей остатки самообладания. Так врач придерживает руку пациента перед болезненной процедурой.

— У Кезрана слишком длинный список потерь, Мира. Пополнять его собой я не планирую. И тебя в него не отдам.

Девушка замерла, вглядываясь в моё лицо, а затем решительно поднялась.

— Я приду сама. До первых лучей.

Она поклонилась, и я выпустила её, заперев дверь следом: засов лёг с долгим скрежетом — я ощутила его пальцами, до последнего миллиметра.

А когда пару минут спустя подошла погасить свечу у самой двери — застыла.

Засов был отодвинут. Дверь — приоткрыта. Её просто отперли — бесшумно, пока я думала, что заперта; в комнате всё осталось на местах. Кто-то дал мне понять простую вещь: в этой комнате замок запирается только для меня.

Милый намёк. Дома я бы просто сменила замок — но здесь играть приходилось по чужим правилам.

Стемнело быстро. Я погасила огонь и легла на покрывало не раздеваясь, заранее зная, что не усну: до первых лучей оставалось пять часов, а где-то в этих стенах Корвин спрятал то, за что его убили.

Я не знала, что лежит в его тайнике, но знала наверняка, что за этим уже приходили однажды — и, судя по бесшумно отпёртому засову, снова стояли совсем близко.