Из зала мы вышли вместе: Иртан коротко бросил гвардии «Свидетеля — за мной», стража расступилась без вопросов, а я пошла следом под взглядами всех, у кого во дворце имелись глаза и привычка пользоваться ими не по назначению.

В коридоре он свернул в узкий служебный пролёт без гобеленов и факелов. Крутая каменная лестница уходила вверх, в сырую тень. Я шла первой, чувствуя спиной его жар — сухой, плотный, слишком близкий для человека, который ещё пять минут назад изображал непрошибаемую государственную конструкцию.

На третьей ступеньке его рука легла на моё плечо — тяжёлая, направляющая. Даже сквозь халат от неё шёл нечеловеческий жар.

Пациент шёл на боли и упрямстве — плохая комбинация: такие не просят помощи и не предупреждают, когда кончаются.

На втором пролёте он вдруг застыл — и рука на плече остановила меня вместе с ним, коротко, как стоп-сигнал.

Снизу донеслись голоса. Негромкие, деловые — кто-то шёл по коридору прямо под лестницей. Искали не нас, просто шли, но Иртан замер, и я замерла вместе с ним, пока шаги не стихли.

Он не сказал ничего — просто тяжело опёрся свободной рукой о стену, и я увидела тонкую короткую дрожь в его пальцах: такие сначала держатся на упрямстве, а потом падают сразу.

Он тратил на меня последние силы. Прямо сейчас, на этих ступенях, зажимал зубами собственную боль, чтобы вывести из зала иномирную врачиху, которая сутки назад приказала ему снять штаны посреди коронации.

Час назад в том же зале он на холодный полушаг отодвинулся от собственной невесты — а теперь тратил последние силы, чтобы увести с глаз именно меня. Странный пациент. Я отметила это как симптом и пошла дальше.

Оборачиваться я не стала. За спиной он дышал тяжело, через силу — так дышат, когда не хотят, чтобы слабость заметили. Поэтому я и не обернулась: чтобы не заметить. Просто слушала его дыхание за плечом — глубокое, медленное, с тем длинным драконьим циклом, который человек физически не способен воспроизвести.

— Иди, — бросил он.

Мы поднялись наверх.

Площадка оказалась узкой каменной нишей с тремя окнами в человеческий рост: два витражных, среднее простое; сквозь него был виден служебный двор и чёрные ветки деревьев на вечернем небе.

Иртан прошёл мимо меня и сел прямо на каменный подоконник, прислонившись спиной к косяку. Расстегнул воротник одним резким движением. Чешуя под рубашкой послушно ушла под кожу — кроме одной упрямой пластины у ключицы, тёмной, похожей на обсидиановый скол размером с ноготь.

— Постой пять минут, — его голос упал на полтона, потеряв имперскую надменность. — Сюда они не сунутся.

У окна оказалось безопаснее: до Иртана два шага, до двери три, до здравого смысла — неизвестно сколько. Снизу долетал только редкий лай собак из псарни и стук сапог по двору — звуки нижнего этажа, где жизнь продолжалась без нас.

Машинально взялась за край занавески — просто чтобы занять дрожащие пальцы. Выгоревшая ткань пахла пылью и точь-в-точь напоминала ту, что висела на кухне в ординаторской: казённая, никому не нужная, вечная.

Поднимая взгляд, чтобы не смотреть на Иртана раньше времени, я зацепилась глазами за угол ниши — туда, где камень за подоконником был чуть темнее. На нём что-то было нацарапано: несколько коротких штрихов, почти медицинская шкала — пять, потом ещё три, потом длинная черта поперёк. Не дворцовая надпись. Рабочая метка человека, который здесь не молился и не скучал, а считал.

Я запомнила место. Если кто-то что-то считал в укромном углу, рано или поздно это окажется важнее всех красивых официальных версий.

Я отпустила ткань и опустилась на корточки у его колена.

Накрыла пальцами его запястье — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Его кожа обжигала.

Градуса на полтора-два выше человеческой нормы. Для дракона, может, и норма — но кожа сухая, ни капли испарины, и вот это мне уже не нравилось.

Два пальца на запястье считали пульс: медленный, тяжёлый. Отличный кейс для статьи в медицинский журнал — если бы мне было кому её отправить.

Я сосредоточилась на этой мысли. В любой непонятной ситуации — сначала осмотр и факты; так меня учили, так я и держалась.

А то, что под озоном было что-то ещё — тёплое, живое и совершенно неуместное для карты пациента, — я предпочла списать на жар и не заносить никуда.

Свободной рукой я случайно задела край рубашки у ворота и мазнула тыльной стороной ладони по тёмной пластине у ключицы. Она отозвалась сухим жаром — живым, не металлическим, как нагретый камень, что долго пролежал на солнце.

Я не убрала руку: официально фиксировала температуру, неофициально собирала волю в стерильный пакет и пыталась не думать, что дракон под моими пальцами дышит тише, чем минуту назад.

Он не открывал глаз. Я не двигалась.

Между нами была только пыльная тишина площадки и сад внизу, размытый сумерками, как через марлю. Я слушала пульс с этим тяжёлым, нездешним ритмом. Драконья кровь шла медленно и весомо, и моя рука этот ритм принимала.

Внутри у меня, если честно, шёл консилиум из паники, стыда и того, что я называю профессиональным интересом, — когда не хочу признавать, что это что-то другое.

Я сидела на корточках у колена императора-дракона в заброшенной каменной нише, считала его медленный тяжёлый пульс и понятия не имела, доживу ли до утра: документов нет, телефона нет, и ни один человек на свете не знает, где я сейчас.

В наличии: початая пачка перчаток, серебряный буж, который я зачем-то таскала в кармане, и медицинский диплом — годный в этом дворце разве что подложить под ножку трона.

Прошла минута. Может, две.

Иртан открыл глаза. Чешуйка под моим пальцем напряглась и нехотя ушла под кожу.

Он не отвёл взгляд — наоборот, поймал мой и держал, и смотрел совсем не как пациент на врача. А потом медленно, не отрывая глаз, взял моё запястье — пальцами ниже сухожилия, почти зеркально тому месту, где я только что держала его пульс.

— Профессиональная привычка, госпожа Свидетель?

Он держал мою руку ровно, без нажима, ровно там, где щупают пульс. Я заставила себя дышать медленно и считать его ритм дальше, как ни в чём не бывало, — чтобы не дать ему ничего посчитать в ответ. Получилось не совсем.

— Вас учили считать пульс себе или только опасным пациентам?

Он отпустил руку прежде, чем я успела ответить. Колючий блеск в золотых зрачках сменился усталой глубиной.

— Анна, — тихо сказал он. И впервые в его голосе не осталось имперской стали. — Если со мной что-то случится…

Внизу ударил гонг.

Иртана словно собрали обратно. Лицо окаменело, плечи выпрямились, голос стал сухим и чужим.

— В Покои. Утром пришлю за тобой.

Он ушёл первым — и шаг снова был ровным, будто не он минуту назад держался за стену. Чего ему стоила эта ровность, в зале не знал никто. Кроме меня.

Я осталась одна в нише. Пыльная штора всё ещё пахла ординаторской, и это было почти подло: мозг на секунду поверил, что сейчас за стеной кто-нибудь ругнётся на принтер, закипит чайник и жизнь снова станет нормальной.

«Если со мной…»

И тишина. Гонг проглотил остальное.

Он не оговорился и не сорвался. Он начал предупреждать — и осёкся, будто вспомнил, что Свидетелю такое знать не положено. Значит, он знает, что с ним должно что-то случиться. И, кажется, знает когда.

А я заперта в Покоях до утра, по эту сторону двери, с недосказанной фразой и очень непрофессиональным страхом за конкретного пациента.

Я поймала себя на том, что хочу услышать конец фразы. Не как Свидетель, которому по должности положено знать о пациенте всё, — как человек, которому впервые стало страшно, что с этим пациентом и правда может что-то случиться.

Я списала это на усталость и адреналин. Почти поверила.

Терпеть не могу недописанные истории болезни — в них самая высокая летальность.

А эту мне хотелось дописать. И, кажется, уже не только из врачебного упрямства.