Я шла к столу через весь зал, и под сводом было слышно только мои шаги да царапанье перьев по бумаге.

Раскрытый протокол лежал у пустого кресла канцлера. Я положила два пальца на первую строку — туда, где меня уже вычеркнули из дела.

— Здесь ложь, — сказала я, не снимая пальцев со строки. — «Оставила без наблюдения». При государе остались капитан и моя помощница: он следит за состоянием и зовёт при ухудшении, она считает дыхание. Это пост, а не брошенная постель. — Я подняла взгляд на ряды. — Ушла я за причиной его болезни — за тем самым, без чего вы как раз и собирались признать его недееспособным. И вернулась.

Седой советник у торца поднял бровь — так смотрят на интерна, что полез спорить с консилиумом. Откинулся в кресле и начал загибать пальцы:

— Свидетель физически покинула покои. Государь не может подтвердить волю. Перстень не заменяет голос. А беспамятство… беспамятство делает всякую волю сомнительной.

Четыре довода, заготовленные заранее.

В ответ по рядам министров одобрительным эхом отозвался тяжёлый стук родовых цепей о столы.

Отвечать речью я не стала. Я загнула первый палец — его же жестом.

— Живой пациент не становится пустым местом на троне оттого, что молчит. — Второй. — Острое ухудшение после отравления — не родовая немочь. — Третий. — Отстранить Свидетеля от больного, которому грозит смерть, — значит помочь ему умереть и назвать это порядком. — Я опустила ладонь на протокол. — А это уже закон Его Величества: отстранить Свидетеля от тела государя без его письменного приказа есть измена. Кто перепишет эту строку — перепишет под себя и статью.

В пустое кресло у торца мягко сел Вирлан — хозяин этого зала. Сложил руки на коленях, без всякой спешки, как человек, который уже видел финал этого спора.

— Никто не пытается нарушить закон, дитя моё, — эти слова он адресовал мне, мягко и с фальшивым сочувствием. А затем отвернулся к Совету, будто я мгновенно перестала существовать. — Мы лишь признаём очевидное. Свидетель полностью измотана. Иномирный врач нестабильна, действует под влиянием личной привязанности и покинула пост. В интересах государя — и бережно, заботясь о ней самой, — мы обязаны временно отстранить её от лечения. До окончательного решения Совета.

«Бережно». В этом дворце у заботы всегда двойное дно: «утилизацией» тут зовут убийство, «переводом» — исчезновение, «бережностью» — нож. Этим же ласковым тоном мне в первый день объясняли правила внутреннего распорядка.

И этим же словом когда-то заворачивали Корвина. Теперь заворачивают меня — снова лепят удобную виноватую, как когда-то комиссия в той, прошлой жизни. Только в этот раз я знаю сценарий заранее.

Я сняла пальцы с подправленной строки — медленно, демонстративно, чтобы каждый в зале понял: я убираю руку по собственной воле, а не подчиняясь чужому приказу.

— Ради меня точно не стоит преступать закон, канцлер, — спокойно ответила я. — Поверьте, я это переживу.

Шутки он не оценил.

Вирлан лишь повернул голову туда, где у стены, в тёмной мантии без серебряного шитья, тихо стоял Кезран — главный медицинский эксперт, которого канцлер приберёг, чтобы официально подтвердить мою «нестабильность».

— Магистр, — позвал Вирлан. Голос остался вкрадчивым, но в нём впервые отчётливо звякнул металл. — Подтвердите Совету: недуг государя — родовой. А присутствие иномирного лекаря у его постели — прямая угроза короне. — Короткая, леденящая пауза. — Вы ведь отлично помните, магистр, как дорого обходятся ошибки в официальных заключениях.

Кезран не ответил. Он стоял неподвижно, с тем отрешённым, терпеливым лицом, какое лекарь принимает у постели безнадёжного больного, когда ожидание — единственное, что ему вообще оставили. Я не торопила: серый воск давно ушёл к Гелвину, и мы оба это знали.

И тут магистр впервые за всё время посмотрел мимо меня — прямо на тяжёлые двери зала. Туда, где судьба его сына впервые за семнадцать лет выскользнула из цепких пальцев канцлера.

— Недуг государя не имеет отношения к родовому проклятию, — отчётливо и сухо произнёс Кезран. — Он наведён искусственно. И без надлежащего лечения государь не доживёт до утра.

Перья у писцов разом замерли. Тишина стала настоящей.

— Тогда фиксируйте, — сказала я, стремительно повернувшись к ближайшему писцу, пока эту оглушительную тишину не успели замять или заболтать. — Медицинская гильдия устами своего магистра официально подтвердила: причина состояния государя — не в наследственности. А это значит, господа министры, что Совет только что перестал обсуждать течение болезни и начал обсуждать государственное преступление. И при покушении на жизнь монарха попытка убрать от его постели ключевого Свидетеля — это не осторожность и не забота о державе. Это самый удобный способ помочь убийце завершить работу вашими руками.

В зале сделалось так тихо, что стал слышен шорох тяжёлых портьер от сквозняка.

Лорды переглядывались в полнейшем замешательстве — обвинение в соучастии было слишком тяжёлым камнем, который я только что швырнула в их тихий омут. Кто-то из министров судорожно откинулся на спинку кресла, подальше от протокола, словно тот внезапно стал ядовитым, а седой советник у торца растерянно опустил руки, так и не загнув последний палец. Канцлер молчал, но его идеальная маска сочувствия впервые дала глубокую трещину.

Пользуясь их минутной слабостью, я твёрдо опустила ладонь на исписанный пергамент:

— Я возвращаюсь к государю. Протокол исправить в соответствии со словами магистра. Любое решение Совета отныне считать временным — вплоть до официального медицинского заключения, которое выдам я. Канцелярию к императорским покоям не подпускать на полёт стрелы. А тот, кто всё-таки попробует прямо сейчас оформить моё отстранение, пусть чётко осознает: он подписывает не документ о наведении порядка. Он подписывает признание в соучастии.

Перо писца испуганно дрогнуло, но тут же торопливо пошло по бумаге, фиксируя мои слова.

Вирлан не дрогнул вовсе. Только пальцы на его колене на миг сжались плотнее, сминая дорогую ткань мантии, и сразу расслабились — секундная заминка человека, привыкшего возвращать своё совсем другими путями.

— До заката, госпожа Свидетель, — негромко произнёс он, и в голосе снова зазвучала прежняя вкрадчивая мягкость, словно это он только что сделал мне великое одолжение. — Совет готов дать вам это время.

Время. Он вернул мне доступ к пациенту — и тут же установил срок, за которым меня ждёт расплата. Без кинжалов и яда: просто украл у меня часы, красиво прикрывшись государственными интересами.

И в этот миг перстень на моей руке остыл.

Не погас — остыл. Тепло, к которому я привыкла не глядя, ушло из камня в один удар.

Вот почему он никогда не остывал. Вот почему вспыхивал, когда рядом шевелилась его магия. Это была не печать.

Это был монитор. Камень держался за пульс Иртана — а теперь пульс упал так, что камню стало не за что держаться.

Я бросила Вирлана на полуслове. Наплевать на писарей и министров — я почти летела к дверям, а в коридоре уже не сдерживалась и бежала во весь дух.

Он однажды сказал: «Руку я больше не отпускаю». И ведь не отпустил — даже из комы он держал меня за руку. Камнем.

Холод от кольца прошивал насквозь, металл остывал прямо на пальце, и этот ледяной пульс на моей руке означал только одно.

Я могу не успеть.