До двери в галерею оставалось всего ничего — семь шагов. На восьмом пальцы сжались сами, будто всё ещё держали запястье Иртана и проверяли тот слабый, упрямый ритм. Но пульса под рукой больше не было — только перстень, ещё хранивший тепло, которое я минуту назад оставила за дверью.

За спиной Гелвин караулил у изголовья, Мира шёпотом считала дыхание — ровно, как я велела. Станет хуже — позовут. Главное, чтобы я успела вернуться.

За порогом уже расставляли мебель: слуги разглаживали зелёное сукно на длинном столе, двое осторожно пристраивали кресло канцлера ближе к торцу — бережно, почти торжественно, и от этой аккуратности внутри всё сжималось.

У меня оставались считаные минуты, пока Вирлан не открыл Совет. Упущу их — вступит регламент, по которому канцлер перепишет любое моё слово так, как удобно ему. И тогда — прощай и моя голова, и трон императора.

Перстень оттягивал палец вниз, и в этой тяжести был смысл: печать государя, право Свидетеля говорить о его теле всё как есть. Но Совет легко сделает вид, что Свидетелю тут не место.

Значит, в зал я войду не затем, чтобы впустую размахивать кольцом, — а с тем, чего канцлер отнять не сможет: с медицинской правдой. Правда, часть её мне ещё только предстояло узнать. С этого и начну.

— Где Кезран? — спросила я у ближайшего гвардейца.

Тот скользнул взглядом по тяжёлому золоту на моей руке и вытянулся:

— В боковой комнате при Малом зале, госпожа Свидетель. Под стражей.

Как удобно. Кезрана уже подвели поближе к Совету. Судить его никто не собирался — его готовили в экспертные голоса Вирлана. Старый фокус: врач, чьё лечение годами вело пациента к смерти, теперь подтвердит его недееспособность — в угоду тем, кто наверху.

— Ведите. Скорее.

Гвардеец не стал спрашивать разрешения у канцелярских. Просто честный парень. Или вовремя оценил перстень — и свою верность короне.

Кезран сидел у холодного камина, в комнате без окон. Серебряную кромку с мантии уже сняли, оставив тёмную, невзрачную ткань. Но сухое лицо и сложенные на коленях пальцы были прежними — он держался так, словно всё ещё принимал экзамен у младших лекарей Гильдии.

Когда я вошла, он медленно поднял голову.

— Госпожа Свидетель. Пришли за медицинским заключением?

— За полной формулой.

— Я уже предоставил Совету всё, что был обязан.

— Тогда дадите то, что должны были дать Корвину.

Воздух в комнате будто загустел. Лицо Кезрана осталось каменным — только пальцы на колене на миг сжались сильнее.

— Осторожнее с мёртвыми именами, госпожа Свидетель, — тихо произнёс он.

— А я сейчас говорю не о мёртвых.

Садиться я не стала. Время на вежливость вышло — да и в этом дворце церемонии слишком часто работали как премедикация перед тем, как резать.

— Я видела дело вашего сына. Короткие отметки, в которых он даже не человек, а строчка: «жив на момент проверки». Ни адреса, ни права хоть раз взглянуть. Паёк надежды: достаточно, чтобы вы слушались, и недостаточно, чтобы вы могли хоть что-то проверить.

— Откуда вам это известно? — глухо спросил он.

Только тут до меня дошло: Кезран проверял, сама ли я пришла — или от канцлера. Ему нужно было убедиться, что я не очередная марионетка, которой выдали кусок секретного дела, чтобы покрепче взять его за горло.

— Из последней приписки на полях, — сказала я. — «Жив на момент проверки». Семнадцать лет. Написано наспех, блёклыми серыми чернилами. Канцелярия не потратилась даже на нормальные — лишь бы отметить, что ваш сын ещё дышит.

Кезран закрыл глаза.

Сейчас я отчётливо видела в нём не главу Гильдии, а отца, который годами глушил в себе страх за ребёнка и послушно выполнял чужие приказы.

— И где же он, по-вашему? — спросил он наконец.

— Не знаю.

Он сухо, беззвучно усмехнулся:

— Значит, пришли с пустыми руками.

— Я пришла с правдой. Вирлан никогда не вернёт вам сына — вы и сами понимаете: живой заложник — риск. Мёртвый удобнее: не сбежит и не расскажет, кто шантажировал его отца. Вы же видели, что бывает с теми, кто попал в это дело. Решайтесь.

Кезран медленно поднялся. Гвардеец у двери шагнул вперёд — я остановила его ладонью.

— А вы, выходит, вернёте? — в голосе прорезалась желчь. — Иномирная Свидетель с императорским перстнем и императором, который не приходит в сознание.

— Чуда не обещаю. Но обещаю другое: сегодня ваш сын перестанет быть невидимкой для этого дворца. А дальше я сделаю всё, что умею, чтобы он живым попал в ваши руки. Слово Свидетеля.

— Император в коме.

— Да. Но он дышит.

Вышло жёстче, чем я хотела. Наверное, потому что сама каждую минуту проверяла эту фразу на прочность.

— Гарантий нет — есть выбор между плохим и худшим. Вирлан уже начал от вас избавляться: Совет решит по Иртану, потом займётся мной, потом вами. А ваш мальчик так и останется в подземелье — если ещё жив. Назовёте формулу — появится шанс спасти двоих. Промолчите — к вечеру не останется ничего.

— Двоих… — глухо повторил он.

— Иртана и вашего сына.

На имени императора у него дрогнули губы. До раскаяния старику было далеко — но внутри что-то надломилось.

— Формулу вы всё равно не поймёте, — глухо сказал он.

— А вы попробуйте удивить практикующего врача.

Кезран заговорил — и я наконец увидела весь маршрут убийства: что попадало в тело, чем цеплялось за драконью чешую, что открывало путь следующему слою. Я записывала левой рукой: правая после этой ночи слушалась неохотно, мышцы ещё помнили грудную клетку Иртана, счёт Миры и тот провал под пальцами. Глядя на строки, я понимала ясно: Корвин умер не на полуслове. Его заставили замолчать за полшага до лекарства.

— Почему решились только сейчас? — спросила я, не поднимая головы. — Вы столько лет хранили молчание.

— Потому что моё молчание держало сына живым. — Кезран смотрел в пустой камин. — А теперь, кажется, начинает убивать. Вы сами сказали — Вирлан играет грязно. Я не хочу стать причиной гибели родного человека.

Я не ответила.

— Тогда последнее. Где он?

Старик долго молчал. Потом поднял руку к вороту и вытянул из-под тёмной ткани тонкий серый шнурок. На нём висел обломок восковой печати — не Гильдии. Канцелярии.

— Это всё, что мне удалось разузнать самому. Кусок остался на последнем конверте. Письма приносили раз в три месяца, печати всегда срезали — в этот раз один край уцелел.

Я перехватила обломок через платок. На сером воске проступала половина герба: высокая башня, перечёркнутая тонкой линией.

— Где это?

— Северная часовня. Дороги я не знаю. — Он помолчал. — Но письма приносил не человек Канцелярии, а мой бывший кучер, северянин. Его убрали со двора через неделю после первой доставки. Воск свежий, госпожа Свидетель. Раньше присылали затёртый, лежалый. Если оттиск обновили — тянуть нельзя.

Я подняла на него взгляд. Это предупреждение он мог бы и не говорить. Но сказал.

— Вы не успеете, — добавил он, и в голосе была не злость. Страх.

— Я врач, магистр. По-вашему — Свидетель. В нашем деле редко выпадают идеальные условия. Но мы всё равно берёмся.

В галерее я поймала первого гвардейца из роты Гелвина и вложила ему в ладонь серый обломок.

— Капитану. Лично и как можно скорее. Северная часовня — там держат сына магистра, мальчику семнадцать лет. Пусть Гелвин немедленно найдёт бывшего кучера Кезрана, северянина: он знает точную дорогу. Никого из Канцелярии не уведомлять. Повтори приказ.

Солдат без запинки повторил всё и во весь дух умчался по коридору. Через несколько секунд у поворота сменился караул: один гвардеец ушёл в северный коридор, второй встал на его место так буднично, будто ничего не случилось. Значит, Гелвин получил приказ.

За спиной остался один тяжёлый пациент. А где-то на севере мальчишка, которого годами держали живым заложником, только что получил реальный шанс.

До дверей Совета оставалось двадцать шагов. На пятнадцатом меня перехватил канцлер.

Он двигался мягко, с выражением искренней скорби — словно человек, который очень не хотел вмешиваться, но общее благо вынудило. В руках Вирлан ничего не держал: этот всё самое опасное привык приносить голосом.

— Дитя моё, — негромко произнёс он. — Как же сильно вы устали.

— Я просто делаю свою работу, канцлер. А усталость — вещь бесплатная и привычная для таких, как я.

— Вы всё ещё удерживаете его на этом свете. — В тоне не было злорадства, скорее сухое уважение. — Это действительно впечатляет. Но одно лишь дыхание — ещё не воля государя.

— Император всё ещё жив.

— Пока что. — Вирлан едва заметно улыбнулся. — Монарх, который не в силах выразить волю, слишком дорого обходится подданным.

— По закону империи отстранение Свидетеля приравнивается к измене.

— Старые законы действуют, пока есть кому подтвердить волю государя. — Он покровительственно качнул головой. — Сегодня с этим затруднение, дорогая.

И тут он сделал то, ради чего поджидал меня в коридоре.

— Вам ведь незачем здесь оставаться. — Голос опустился почти до ласковой доверительности. — Я могу вернуть вас домой. В ту самую ночь, за секунду до того, как вас вытолкнуло в наш мир. Обратно… к ней.

Воздух в галерее сделался вязким.

— Сосуд с водой, налитый до половины, — тихо продолжил он. — И та плоская коробочка с ячейками по дням — открыта на втором. Крышку вы так и не успели закрыть, верно?

Стакан. Таблетница. Вторник.

Верных слов он не знал — но описал так, что узнавание родного дома ударило само.

Правая рука дёрнулась — с глупым, отчаянным желанием прямо сейчас захлопнуть ту крышку. Пальцы замерли в пустом воздухе, в ладони от его дорогого суконного рукава. Я остановила движение на полпути. Вирлан, конечно, заметил — он для этого и бил в самое больное.

Вторник. Мамин день: синяя таблетка утром, половинка белой на ночь. Я сама раскладывала их по ячейкам, чтобы ей не приходилось вспоминать лишнее. А потом исчезла. Бог знает сколько дней она просыпается в пустой квартире и не знает, жива ли её дочь.

И на одну короткую, страшную секунду я качнулась к этому «домой» ближе, чем решилась бы признать вслух.

А потом сквозь тоску по маминой кухне пробилась мысль — холодная, врачебная, из тех, что приходят на осмотре раньше жалости.

Он предлагает вернуть меня «в ту самую секунду». Чтобы вернуть в секунду — надо знать, из какой секунды взяли.

Знает тот, кто брал. Или стоял рядом, когда брали.

«Будто меня не случайно сюда забросило, а выдернули — ровно под это слово». Я подумала это в первый же день, в тронном зале. Два месяца спустя человек, который годами травил моего пациента, между делом описал мне мою московскую тумбочку.

Цену решения канцлер называть не стал — незачем. Уйти к маме значило бросить Иртана навсегда: дверь захлопнется за спиной, второго шанса не дадут. А здесь останется регентский совет и отравленный дракон, который тихо умрёт «по естественным причинам», пока я держу мамину руку в Москве.

Вернуться к маме не было предательством. Предательством было бы купить это смертью пациента.

И в висках застучало его, иртаново: «Если однажды придётся выбирать между мной и ею — выбирай её». Упрямый дракон. Он не умолял меня остаться — он заранее дал мне право уйти без мук совести. И этим выбил у канцлера главное оружие: возможность назвать мой выбор предательством.

Вот только Вирлан просчитался. В конце концов, у меня пациент в коме, недоваренный антидот и слово, данное магистру. В моём мире это называется коротко: смена не сдана.

— Благодарю за заботу о моём будущем, канцлер. — Я спокойно обошла старика. — Но я остаюсь при своём пациенте, как и подобает по Закону Свидетеля. И да, — я обернулась у самых дверей, — спасибо за тумбочку. Теперь я знаю, что вы видели мою кухню. Осталось выяснить, зачем вам понадобился на троне умирающий дракон и врач при нём.

Улыбка Вирлана не дрогнула. Но пальцы, сцепленные на животе, на короткий миг сжались плотнее.

Попала. Не знаю пока куда — но попала.

Я толкнула створки и вошла.

Чиновники уже сидели на местах, поблёскивая золотыми цепями. Скрипели перья, на бумаги один за другим ложились тяжёлые оттиски. В торце ждало пустое кресло канцлера, а перед ним лежал раскрытый протокол. Первую строку они успели набросать без меня:

«Свидетель Короны по собственной воле оставила тело государя без наблюдения».

Металл кольца врезался мне в кожу.

Как красиво обставили: одним росчерком меня вынули из дела — будто я сама ушла.

— Вы ошиблись в первой строке, — сказала я и пошла к столу.