В покоях стояла тишина, которая собирается у постели, когда от больного ждут уже не выздоровления, а конца.

Мира застыла у изголовья, прижав пальцы к губам и не сводя глаз с его лица. Гелвин держал два пальца на шее государя. По его лицу я всё поняла раньше, чем он сказал.

— Слабеет, госпожа Свидетель. Мельче и реже. Не звал, как вы приказали — не оставлял.

Правильно сделал. Ненавижу, когда люди правильно делают то, от чего хочется заорать.

Я села на край постели, нашла запястье. Пульс был — тонкий, упрямый, слишком редкий; такой слушаешь, задержав собственное дыхание, чтобы не пропустить, как он кончится.

Той первой ночью всё выглядело как катастрофа: сердце Иртана остановилось мгновенно, и мы возвращали его силой — массажем, счётом вслух, гвардейской хваткой Гелвина. Жутко, но логике поддавалось: остановка, запуск, спасение.

Теперь под моими пальцами шло иное, и руками этого было не остановить. Тихий, ровный отлив, в котором не за что ухватиться.

Жизнь просто утекала из него — тихо, как остывает чай, который больше некому греть.

Симптомы, Ковалёва. Смотри на симптомы, паника тут не поможет.

Я считала дыхание, цвет чешуи, удары сердца — а руки сами тянулись закрыть лицо, и я им не позволяла.

Стоп.

Яд держался за драконий жар, въевшийся в чешую, — и только этим же жаром его можно было сдвинуть. Поднять жар к поверхности, чтобы на короткий миг он оттолкнул отраву от пластин и между телом и ядом открылась тонкая живая щель. Пока она открыта — уложить туда лекарство. Секунды, не дольше. И попытка одна.

— Держим как держали, — скомандовала я. — Что бы из него сейчас ни пошло — жар, чешуя, рык — не отпускать, пока я сама не скажу.

— Не отпустим, — глухо отозвался Гелвин.

Я положила ладонь ему на грудь, поймала кожей тот едва различимый, гаснущий ритм и наклонилась к самому уху.

— Слышишь? В сознание тебя сейчас не дозваться, и я не пытаюсь. Мне нужен твой дракон. Подними жар к моей руке — один-единственный раз.

И повела за собой — всем, что осталось: голосом, теплом ладони и перстнем, который за два месяца стал самым необъяснимым прибором в моей практике. Тянула этот жар наружу осторожно, как тянут единственную живую нить, и боялась одного: что оборвётся.

Сначала не происходило ничего. Потом воздух над постелью стал сухим и плотным, как перед близкой грозой. Перстень под моей ладонью ощутимо дрогнул — металл ещё оставался холодным, но из самой глубины камня навстречу пальцам медленно потекло первое тепло.

— Есть, — выдохнула я. — Ещё.

На кончиках его пальцев проступило тёмное, когтистое — и тут же ушло, будто тело испугалось собственной силы. Где-то под рёбрами прокатился низкий рокот, от которого качнулось пламя в лампе и тонко отозвались склянки. И мне в ладонь мягко толкнулось первое дыхание жара — робкое, рваное, но живое.

— Хорошо, — голос сорвался на сип. — Только держите себя в узде. Не геройствуйте, Ваше Величество, здесь некому доказывать силу — оставьте это на потом. Мне нужен только ваш жар.

Интересно, он вообще меня слышит? Почему-то мне казалось, что да.

Между жёсткими пластинами у основания шеи приоткрылся тот самый зазор — узкий проход, в который годами, день за днём, ему методично втирали смертоносный бальзам. На самом пике драконьего жара я начала вводить раствор антидота — по трактату Корвина, с поправкой Кезрана.

И тут же упёрлась: канал уходил резко вбок, глубоко под лопатку. Пальцем не достать. Коротким наконечником не дотянуться. Ни одна вещь в этом мире не была рассчитана на то, чтобы пройти живой канал такой длины, не порвав его.

И тут я почти рассмеялась — зло, по-рабочему.

Серебряный буж. Гибкий, длинный, гладкий. Два месяца в кармане.

Я, уролог, приволокла из своего мира ровно один инструмент, сама не зная зачем, — и он оказался единственным в двух мирах, которым можно спасти дракона.

Буж вошёл в канал как родной — мягко, по всей длине, туда, куда не добрался бы ни один здешний лекарь. Осталось довести раствор до самого конца — но канал изгибался под лопатку, и с этого бока к нему было не подойти.

Чтобы лекарство дошло, Иртану нужно было повернуться. Самому.

Но его сознание оставалось глубоко в темноте. Отозваться могло лишь то, что таилось глубже разума: чистый инстинкт, зверь, просыпающийся жар.

Два месяца назад, в тронном зале, я приказала императору снять штаны при всём дворе — дерзко, отчаянно, ещё не веря, что переживу следующую минуту. Тогда это был вызов. Сейчас — тихая просьба. И если его измученное тело всё ещё помнило мой голос, оно должно было пойти за ним.

— Ваше Величество. Повернитесь.

И он повернулся.

Не разумом — телом. Огромное, опасное, угасающее существо качнулось под моими ладонями и открыло ту самую линию у горла, которую хищник не подставит ни одной живой душе. На один удар сердца золотой зрачок открылся вертикальной нитью — звериной, пронзительной — и отыскал меня в полумраке прежде, чем веки сомкнулись снова.

Из всего мира он выхватил только меня.

И в эту секунду я довела лекарство до конца.

А перстень вдруг нагрелся так резко, что я едва не отдёрнула руку. В самую глубину камня вернулся сильный, уверенный такт — будто тишина, державшая спальню всю ночь, наконец отступила под напором живого сердца.

Не заплатка. Не отсрочка. Впервые лекарство по-настоящему взялось.

Веки дрогнули — тяжело, измученно, сквозь всё, что в теле сопротивляется возвращению. Иртан приоткрыл глаза, ещё мутные, и не сразу нашёл, на чём остановиться.

И всё-таки остановился — на мне.

Годами он караулил собственный сон, боясь погибнуть от рук тех, кто клялся его защищать. А очнулся под чужими ладонями — и первым делом проверил, моя ли рука держит его у самого края.

К горлу подступили слёзы, но хорошему врачу сантименты противопоказаны. Спрятавшись за привычными действиями, я принялась мерить показатели: зрачки, частоту вдохов, наполнение пульса. Работа спасала — не давала разрыдаться от облегчения прямо над его подушкой.

— С возвращением в мир живых, Ваше Величество, — улыбнуться не вышло, связки подвели, получился сиплый шёпот. — Теперь можете ругать мои методы сколько угодно. По крайней мере, у вас есть на это право.

Поднять руку он не смог. Но одними губами, беззвучно, выговорил моё имя:

— Анна.

И в этом беззвучном слове было столько вернувшейся жизни, что у меня перехватило дыхание.

— Я здесь, — отозвалась я, осторожно поправляя покрывало. — Только не шевелитесь.

И замерла рядом, вымаливая у судьбы хоть несколько спокойных минут.

Их нам не дали.

Из галереи донёсся глухой шум, который я уже научилась узнавать по одному ритму: так звучит дворец, идущий забирать чужую власть. Ровные деловые голоса, суета слуг, далёкий скрип переставляемых столов.

Вирлан не стал дожидаться заката. Он начал прямо сейчас — чтобы при «не пришедшем в себя» государе утвердить регентство и закрепить его большой печатью.

Иртан услышал этот гул одновременно со мной.

Я поняла это раньше, чем он шевельнулся: взгляд, секунду назад искавший только меня, скользнул к двери и стал ледяным. Из него стремительно исчезал бледный, покорный больной. В подушках оживал император — человек, которому прямо за этой дверью назначали преемника, не дождавшись, пока он сделает последний вдох.

Он опёрся на локти.

— Лежать, — я перехватила его, опустив ладонь на грудь. — Это приказ Свидетеля: несколько минут назад вы были на другом свете. Вам нельзя двигаться.

Иртан медленно перевёл на меня взгляд — слабый, выжатый до дна. Но впервые с момента пробуждения он смотрел не как пациент. Это был взгляд государя, у которого корону крадут прямо здесь, в его собственной спальне.

— Нет, — глухо вытолкнул он.

И вопреки всякой логике начал подниматься — на дрожащих руках, которые отказывались его держать.

— Куда?! — голос у меня сорвался.

— Туда, где решают, кто я. — Он поймал мой взгляд и добавил тише: — И ты идёшь со мной, Свидетель. Это не приказ. Просьба.

Я посмотрела на человека, который час назад был мёртв, потом на дверь, за которой делили его трон, — и подставила ему плечо.

Первый раз в моей практике пациент сбегал с постельного режима под руку с лечащим врачом. И первый раз в жизни я это назначение подписала.