Подпись внизу страницы была моя.

Не моя — но моя: кто-то постарался настолько, что петля «А» слегка заваливалась вправо, как у меня после суток на смене. Только в этом мире я ни одной смены такой длины ещё не отработала — а вот расписываться за меня уже научились.

Быстро осваиваются. Жаль только, что на мне.

Я перевернула лист карандашом.

На обороте, ровно по центру, темнела сухая печать Канцелярии Великого Канцлера.

Вирлан. Хорошо, Канцлер. Я тоже умею работать через бумаги. Только в моих бумагах у пациента обычно остаётся диагноз, а не уголовное дело.

Большой палец правой руки всё ещё включался с запозданием — будто между приказом и движением кто-то вставил лишний удар сердца. Пробку с флакона я уже снимала левой. Под подделанной подписью аккуратной канцелярской рукой стояло: «получено в Покои Свидетеля».

Будто я сама приняла собственный яд и расписалась за это бухгалтерски ровным почерком.

С такой подписью можно было многое: принять лекарство, которого не назначала, отказаться от охраны, открыть Гильдии доступ к моим вещам — и всё это будто бы моей рукой, пока настоящая ещё едва слушалась. Если они так быстро научились мной расписываться, завтра научатся за меня выписывать назначения. Послезавтра — закрывать историю болезни.

А ещё через неделю — за меня хоронить пациента.

Это надо было остановить, и быстро.

Дверь оружейной открылась без стука. Иртан вошёл один, без свиты, рукава снова завёрнуты до локтей. Вид у него был как у человека, который и не уходил далеко — стоял где-то за дверью и ждал звука, после которого можно вернуться.

— Анна, — позвал он негромко, будто проверял, на месте ли я.

— Ваше Величество.

И вот тут он сделал не то, что всегда. Не стал первым делом ловить взглядом мою руку — цела ли, слушается ли. На этот раз он смотрел на меня и только потом, словно спохватившись, скользнул глазами по реестру.

Он обошёл стол и встал у меня за плечом. Так близко, что я кожей шеи поймала тень его тепла — выше человеческого. Жар у него за ночь не вырос; это я уловила первой, по въевшейся привычке врача. А дальше за дело взялась уже не привычка: всё во мне слишком хорошо почувствовало, как мало между нами осталось воздуха. Права совещательного голоса я этому «всему» не дала.

— Что это? — спросил он, и в голосе уже звякнул металл.

— Канцелярия Великого Канцлера учится подписывать за меня документы, — ответила я как могла буднично. — Заодно экономит время на будущей эксгумации.

— На чём?

— На проверке покойника после смерти. В моём мире так выясняют, отчего человек умер, если живым его уже не успели спросить. — Я кивнула на лист. — Канцлер любезно оставил мне яд, подпись и мотив в одном комплекте.

Что-то в его лице застыло.

Видимо, шутки, в которых я заранее покойник, ему не нравились.

Иртан забрал у меня лист — осторожно, будто я держала не бумагу, а лезвие. Его пальцы на мгновение задержались поверх моих. Чешуя у запястья не проступила, только глухо шевельнулась под кожей и тут же исчезла.

Он был в ярости — на чужую подпись, на саму попытку сделать мою внезапную смерть моей же ошибкой.

— Сегодня ты не работаешь, — сказал он.

— Сегодня я работаю. — Я отложила карандаш. — У нас два варианта, Ваше Величество. Первый: я работаю и злюсь. Второй: я не работаю и злюсь сильнее.

Жёсткая складка у его рта на миг разошлась — будто отпустило спазм.

Он поставил передо мной стакан воды. Сам — аккуратно, рядом с моей левой рукой, чтобы правой не пришлось снова тянуться к листу с подделкой.

— Видишь? — Он кивнул на стакан. — Это и есть мой план.

— Напоить меня?

— Не дать тебе лечить на сухую, злую голову.

Правая рука всё равно дёрнулась к листу — почти автоматически.

Иртан перехватил мою кисть мягко, без нажима. Его ладонь была горячее, чем положено живому человеку, и под этим жаром пальцы вдруг вспомнили, что они не инструмент, а часть меня.

Он не сжал и не отвёл силой. Просто накрыл мою руку своей и вернул мне на колено — как перепуганного пациента, которого сначала надо удержать от собственной паники, а уже потом лечить.

Под его ладонью моя злая, непослушная, отравленная рука перестала дрожать — и я почти возненавидела себя за то, как легко ей это удалось.

Ей хватило одной секунды. Мне — нет.

— Ваше Величество, — сказала я. — Теперь про лечение. Не про то, что двор называет вашей болезнью. Про то, что я собираюсь лечить на самом деле.

Он чуть наклонил голову.

Я потянулась за тетрадью левой рукой. Правая ещё слушалась с задержкой, как плохой интерн после ночного дежурства, и карандаш лёг в пальцы неловко, зато надёжно.

На первой странице карты рукой Кезрана было выведено: «Огненная немочь, осложнённая родовой особенностью крови».

Красивая формулировка. Удобная. Почти неубиваемая.

Я провела поверх неё ровную черту.

Иртан не пошевелился, но воздух у стола стал плотнее.

— Вы зачеркнули диагноз, — сказал он.

— Нет. Закрыла. В нормальной документации ошибочный диагноз не вырывают и не замазывают. Его оставляют видимым — чтобы потом было понятно, кто ошибся, когда ошибся и сколько лет этой ошибкой пользовались.

Под старой строкой я вывела крупно, левой рукой:

«Системное отравление накопительного характера. Вероятно, двухкомпонентное. „Огненная немочь“ — рабочая маска заболевания, не диагноз».

Карандаш скрипнул на последнем слове.

— Это пойдёт в карту? — спросил Иртан.

— Это уже карта. С этого момента я лечу не проклятие крови, не семейную легенду и не удобный миф Гильдии. Я лечу отравление.

Он смотрел на строки так, как когда-то смотрел на тетрадь Корвина: не на буквы, а на цену, которую за них придётся платить.

— И что меняется?

— Всё самое неприятное для Совета: теперь любой, кто и дальше назовёт это «немочью», уже не просто ошибается. Он покрывает отравителей.

Я перевернула страницу и вывела план в три строки:

— прекратить поступление яда;— поддержать почки и драконью форму;— вывести накопленное, не добив пациента лечением.

— Ты сегодня же переезжаешь, — внезапно сказал Иртан, глядя на мои записи. — В комнату за стеной от моих покоев, под охрану Гелвина.

Карандаш остановился.

— Вы сейчас перепутали врача с фавориткой, Ваше Величество?

— Нет.

— Двор точно перепутает.

— Пускай говорят, что хотят.

— Вам всё равно?

Он посмотрел на мою правую руку — на большой палец, который всё ещё отставал на свою половину секунды.

— Репутацию можно вернуть, Анна. Жизнь — нет.

Я могла бы возразить, но не возразила. Он поднялся.

— Спасибо за воду, — сказала я ему в спину.

Он замер на полушаге.

— Не за что, — сказал он, не оборачиваясь, но вышел слишком быстро для человека, который не смущается за свою заботу.

Через четверть часа Гелвин ждал меня у двери оружейной с двумя гвардейцами и тонким, плотно завязанным узлом из тёмной ткани в руке.

— Госпожа Свидетель, от Его Величества. Сказано: «Лично в руки».

Я развязала узел — и узнала содержимое раньше, чем Гелвин открыл рот.

На чёрной плотной материи лежал перстень — тяжёлый, старый, с тёмно-красным камнем, в глубине которого медленно двигался тёплый отблеск. Тот самый, который я заметила ещё в тронном зале, в первый день, — и велела себе: об этом потом.

Вот и наступило «потом».

Перстень был тёплым. Его сняли не из шкатулки — с руки. Минуту назад.

— Это, — сказал Гелвин очень тихо, — печать Дома. Личная, не государственная.

— Разница?

— Государственная печать идёт на указы. Эта — на людей, которых он берёт под личную защиту.

Я молчала.

— Запомните формулировку, госпожа Свидетель: «из рук Его Величества».

— Это важно?

— Очень. Скажете «подарок» — двор решит одно, скажете «временно» — Канцелярия решит другое. Скажете лишнее — перстень перестанет быть защитой.

— Это его слова?

— Это мой совет лично вам. Но Его Величество не поправит.

«Из рук Его Величества».

Я опустила руку с тяжёлым перстнем и заставила себя не думать о том, что юридически это была защита, а физически — его рука поверх моей. С юридическим я ещё могла работать. С физическим было хуже.

Меня в этом мире уже расписали, отравили и чуть не похоронили. Теперь ещё и обручили с печатью. Насыщенная неделя.

Иртан затеял это не ради моих отчётов. Он поставил юридический заслон перед двором, Гильдией, Канцелярией и каждым, кто решил, что Свидетеля можно отодвинуть в тень, подделать подписью или убрать чужими руками.

Теперь любое моё распоряжение весило не меньше императорского.

Не потому, что я стала важнее…

Потому что за моей рукой встал ОН.

Спокойнее мне от этого не стало. Мой возможный труп просто перешёл в другую категорию: теперь за него пришлось бы платить дороже.

— Гелвин, — я сжала руку в кулак, пряча тёмный камень. — Кто видел, как вы шли сюда?

— Никто, госпожа. Я шёл ходами гвардии.

— Хорошо. Но всё равно скоро узнают все и начнут судачить…

Куда надеть, я думала дольше, чем прилично. В моём мире обручальные носят как раз на правой — к счастью, здешний двор моих традиций не знал, а дарить ему готовую сплетню бесплатно я не собиралась. Главное было другое: именно правую руку у меня пытались отнять. Именно ею я должна подписывать карты, запреты и чужие приговоры.

И именно её Иртан час назад держал так, будто уже знал, чем её закроет.

Перстень лёг туда, где ещё держалось тепло его ладони.

Совпадение?

Я записала это себе как совпадение — тем же тоном, каким на обходе пишут «без особенностей» над тем, что особенность ещё как имеет.

— Капитан, мне нужно личное дело Магистра Кезрана. Всё, что есть.

Гелвин глянул на перстень, кивнул по-военному и выложил три папки.

Первые две я пролистала быстро: официальная биография для Гильдии и досье гвардии — дом, посыльные, маршруты, частота вызовов к Канцлеру. Всё прилично, сухо и почти бесполезно: такие бумаги заводят не для правды, а для проверяющих.

Третья была тонкой, в одну ладонь. Её я открыла карандашом — правая рука всё ещё путала зажимы.

Имя.

Возраст: семнадцать лет.

Срок изоляции: восемь лет.

Место содержания: скрыто.

Доступ для родственников: закрыт.

Текущий статус: «жив на момент последней проверки».

На бланке стояла гербовая печать Канцелярии. Подписи Кезрана не было.

Я мысленно отняла одно от другого, и строчки перед глазами на мгновение расплылись.

Девять.

В этом возрасте дети ещё не выбирают, на чьей стороне воевать. В этом возрасте их просто забирают — и потом ломают через них взрослых.

Так не ведут личное дело. Так оформляют поводок.

— Сын Кезрана? — я подняла голову.

Гелвин понял мою догадку без лишних слов.

— Да, единственный.

Я ещё раз вчиталась в дату последней отметки и наконец поняла, как работали эти короткие уведомления. Кезрану не сообщали о сыне — ему вовремя напоминали. Достаточно часто, чтобы отец не сорвался. Достаточно редко, чтобы ни на день не забывал, в чьих руках жизнь сына.

— Капитан, а кто ведёт это дело от Канцелярии?

Гелвин посмотрел на меня прямо.

— Великий Канцлер. Лично.

Я опустилась на низкую деревянную скамью у стены. Колени подогнулись сами — раньше, чем я успела включить врачебный контроль.

Теперь схема сложилась — и в центре её стоял вовсе не амбициозный магистр с закрытыми рецептами.

Кезран не перестал быть виновным. Но теперь я знала: его самого держат на поводке. К отцу, чей сын заперт в чужих подземельях, пришли с предложением, от которого нельзя отказаться.

— Эта папка — единственный экземпляр? — спросила я, крепче сжимая плотные листы.

— Есть оригинал. У Его Величества, — ответил Гелвин. — С самого утра.

— Утром он уже всё знал.

— Утром он мне её и вручил. Велел отдать копию вам, но строго после того, как вы наденете перстень.

Иртан. Невозможный пациент. Опасно быстро учится.

— Гелвин. У моих покоев усилили караул?

— С полудня, госпожа Свидетель. Четверо вместо двоих. Все из моей личной роты.

— И это защита не от Кезрана.

— Это защита от любого, — ровно сказал капитан, — кто сообразит, что вас проще убрать, чем спорить с перстнем на вашей руке.

Я подняла ладонь к свету. Тёмный камень в золотой оправе глухо вспыхнул багровым и тут же погас — точь-в-точь как утром, когда драконья магия шевельнулась на запястье Иртана.

— Когда увидите Его Величество, передайте: перстень я приняла, «огненную немочь» в карте закрыла. А третье ему не понравится. В деле теперь не только пациент-император. У нас появился заложник.

Гелвин чуть нахмурился.

— Заложник?

— Сын Кезрана. Восемь лет у Канцлера. И каждый раз, поднося Иртану яд, магистр выбирает между императором и собственным сыном.

Лицо капитана окаменело.

— Будет передано слово в слово.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и в оружейной снова стало тихо.

Я посмотрела на свою правую руку. Перстень ещё держал тепло, а большой палец, кажется, наконец перестал отставать на свою половину секунды.

Карта пациента лежала открытой. В строке «Осложнения» я вывела левой рукой — медленно, нажимая на карандаш до хруста грифеля: травит не Гильдия. Гильдию саму держат за горло.

И строчкой ниже, без единой помарки: Канцлер Вирлан.

Я отложила карандаш — пальцы сводило судорогой.

Чиновник годами исподтишка травил моего дракона чужими руками, прикрываясь бумажками с гербовыми печатями. Наконец-то передо мной был не синдром, а корень болезни. А с источниками заражения я управляться умела как никто другой.

Канцлер свой ход уже сделал: подложил мне яд, подпись и будущую вину в один аккуратный реестр. Скоро Кезрану снова пришлют короткое «жив» — и старик снова выберет сына. А Вирлан, который годами цедил смерть Иртана чужими руками, добровольно эти руки не разожмёт.

Значит, мой ответный удар должен быть быстрее.

И куда грязнее всего, чему меня когда-либо учили на медицинском факультете.