Правая кисть всё ещё врала на полсекунды.

Полсекунды — ерунда, если застёгиваешь пуговицу. Но слишком много, когда держишь инструмент у пациента, которого восемь лет травят по расписанию, а вокруг ходят люди с печатями и редким талантом называть убийство процедурой.

Вчера это было симптомом. Сегодня стало условием работы: единственный уролог империи временно перешёл на управление одной левой.

Поэтому реестр, который Гелвин раскрыл передо мной на столе, я листала карандашом — тупым концом, медленно, унизительно безопасно. Гордость, как выяснилось, плохо переносила токсикологию.

Карандаш предательски вильнул, и я чуть не ткнула им себе в глаз.

Тьфу ты. Великий имперский уролог, гроза Гильдии, едва не пал смертью храбрых от собственного грифеля.

Иртан стоял рядом. Не вмешивался, не держал меня за руку, не изображал лекаря — просто был достаточно близко, чтобы любой вошедший понял: отодвинуть меня от этого стола придётся через него.

— Реестр шестой партии, — сказал Гелвин. — Шкатулка, перчатки, регламент. Всё, что сегодня прошло через ваши пальцы.

— Показывайте.

— Уже.

Вот за это я и любила военных: скажешь «опасно» — и они внезапно начинают делать полезное.

Печать Гильдии. Подпись Кезрана. Дата — вчерашняя, поздний вечер. На бумаге всё чисто: партия выдана, регламент приложен, ответственный магистр указан. Любая Комиссия довольно кивнула бы. Комиссии любят порядок — особенно когда под ним кто-нибудь аккуратно задыхается.

— Кто принимал партию во дворце?

— Канцелярия. Отметка на обороте.

— Упаковку.

Гелвин тут же подал коробку.

Похоже, капитан уже всё понял и просто ждал, пока я сама дойду до вывода. Вежливый человек: не отнимает у врача сомнительную радость поставить диагноз.

Я повернула коробку карандашом, подняла к свету. Печать Гильдии выглядела идеально: рисунок ровный, воск гладкий, края не сбиты. Но под верхним слоем воска проступал второй след — смазанный, почти стёртый. Такой, что нормальный человек сказал бы «показалось», а врач сказал бы «началось».

— Её вскрывали, — сказала я.

— Видел, — ответил Гелвин.

— Открыли по дороге, обработали перчатки изнутри и снова запечатали.

— Да.

— И кто-то расписался, что партия пришла целой.

Гелвин подтолкнул ко мне сопроводительный лист.

Почерк был ровный, аккуратный, писарский — без единой живой чёрточки. А вот запах был не любой: из-под чернил пробивалась сухая валериана с мятой, так слабо, что другой списал бы на архивы или травяные чернила.

Я не списала.

Канцлер Вирлан.

Не подписью — запахом. Тем самым мягким, успокоительным, с которым он в первый день поправлял мне воротник и обещал устроить моё будущее. Примерно так же заботливо санитар укрывает простынёй тело перед вывозом.

Я посмотрела на пальцы, которые сегодня слушались с задержкой, и поняла простую, некрасивую вещь: по рукам меня били только для вида, а целили куда дальше — в то единственное, что этот человек за восемь лет научился не отдавать никому. В его доверие.

В дверях мелькнула серебряная кромка чёрной мантии.

Ну конечно. Если в комнате лежит отравленная улика, рядом обязательно появляется человек с печатью, скорбным лицом и желанием всё объяснить. Помяни беду — а беда уже стучит печатью в дверь.

Кезран вошёл сам. Без младших магистров. С лицом больничного начальства, которое уже назначило виноватого и пришло сообщить это максимально сочувственно.

— Ваше Величество. Госпожа Свидетель.

— Магистр, — сказал Иртан.

Он стоял у стола спокойно, но ладонь положил на столешницу — у самой моей руки. Не касаясь. Но так, что между нами уже не пролез бы ни один магистр с уставом наперевес.

Мелочь. Если не знать, что этот человек годами никого к себе близко не подпускал.

— Я пришёл с тяжёлой просьбой, — произнёс Кезран.

— Я слушаю, — ответил Иртан.

— До выяснения причин Гильдия просит временно ограничить доступ Свидетеля к телу Его Величества. Состояние госпожи Анны вызывает медицинские вопросы.

Вот и всё. Сначала они сделали мои руки опасными. Теперь пришли объяснить, что опасного врача надо убрать от пациента. Потрясающий тайминг — будто кто-то заранее считал минуты.

Иртан не двинулся. Только между большим и указательным пальцами проступила узкая чёрная пластина чешуи, и воздух в комнате разом стал суше, словно из него вынули половину.

— Магистр, — сказал Иртан тихо. — До выяснения причин вы не приближаетесь ни к её вещам, ни ко мне.

Сказал почти буднично — только пальцы на столешнице на миг прижались плотнее.

Профессиональная деформация: даже когда тебя пытаются отстранить от пациента, ты всё равно фиксируешь симптомы.

Кезран чуть поклонился, но с места не сдвинулся.

— Это не моё мнение, Ваше Величество. Если Свидетель не может работать руками, она не может вести медицинский порядок вокруг вашего лечения — так гласит устав Гильдии.

Вот поэтому он и был опасен: без лишних эмоций говорил правильные слова, под которые уже выкопали яму.

— Анна, — Иртан повернулся ко мне. — Ты можешь работать через других?

— Могу, — сказала я, уже мысленно перестраивая весь порядок. — Гелвин ведёт журнал. Мира отвечает за образцы. Я отдаю команды, они выполняют то, что требует точных рук. Подпись моя, на каждом листе.

— А мои? — спросил Иртан.

Я посмотрела на него.

— Ваши?

— Мои руки, — уточнил он. — Их ты тоже можешь использовать.

На секунду у меня в голове стало подозрительно пусто. Не потому что я не поняла — как раз поняла слишком хорошо.

Император. Дракон. Пациент, которого восемь лет учили не доверять никому, только что при гвардейцах и главе Гильдии предложил мне свои руки вместо моих.

Не приказал. Не разрешил. Сам предложил.

Звучало, к слову, возмутительно двусмысленно. Я решила, что расслышала как врач.

Где-то в груди потеплело — медленно и совершенно не вовремя. Я бы списала это на усталость, яд и весь цирк с отравленными перчатками, но симптомы положено называть честно: ни одна токсикология в мире не даёт такой реакции на мужчину, который при всех делается твоим инструментом.

— Ты вчера сказала, что пациент обязан выполнять назначения врача.

— Вы предлагаете себя в качестве медицинского инструмента?

— Я предлагаю не отдавать себя человеку, чей комплект тебя отравил.

В комнате стало ещё тише, хотя, казалось бы, куда уж.

— Хорошо. Но тогда вы слушаетесь с первого раза.

— Попробую.

— Так не пойдёт, Ваше Величество. «Попробую» говорят пациенты, которые потом возвращаются с осложнениями и честными глазами. Вы слушаетесь.

Он коротко выдохнул через нос.

У людей это называется смехом. У драконов, видимо, — снисхождением.

— Слушаюсь, госпожа Свидетель.

Где-то в недрах Гильдии только что тихо треснул устав.

И прозвучало это вовсе не как уступка. Скорее как обещание — из тех, что мужчины вроде Иртана дают редко, тихо и всерьёз, а держат потом так долго, что переживают и свидетелей, и сам повод.

— Устав не предусматривает участия монарха в лечебных манипуляциях над собственным телом, — сказал Кезран.

Иртан медленно повернул голову.

— Устав, — низко рокотнул он.

Голос прозвучал с такой драконьей силой, что вода в стекле дрогнула. Магистр прикусил язык.

А то я уже начала переживать, что в этом дворце только я умею злиться по существу.

— Устав много чего не предусматривает, — сказала я, пока Кезран решал, стоит ли спорить с императором, у которого под кожей проснулся дракон. — Например, яд на внутренней стороне гильдейских перчаток.

Перчатки уже были заперты в сейфе. Теперь меня интересовали бумаги, люди и тот аккуратный маршрут, по которому яд пришёл прямо к моим рукам.

Мира вошла тихо и застыла у порога.

— Входи, — сказала я. — С этого момента работаешь со мной в оружейной. Правило простое: всё чистое считаем подозрительным, всё сомнительное — опасным, всё с печатью — особенно опасным. Если я потянусь к чему-то правой рукой — бей меня по пальцам.

Мира моргнула. Потом очень осторожно посмотрела на Иртана.

Нормальная реакция: не каждый день служанке предлагают официально бить Свидетеля при императоре.

— Она серьёзно, — подтвердил Иртан, и Мира выпрямилась так быстро, будто ей вставили в спину линейку.

Бедная Мира. Утром застилала постели, к обеду уже официально назначена палачом при враче и драконе. Я бы на её месте тоже выпрямилась.

— Ваше Величество, — сказала я, — не разрушайте мою дисциплину с таким лицом.

— Я её поддерживаю.

— Вы только что разрешили служанке бить меня по пальцам.

— В медицинских целях.

— Чудно. Теперь у меня есть император вместо инструмента и служанка вместо палача. Лечение мечты — о таком пишут в учебниках. В разделе осложнений.

Гелвин кашлянул — на этот раз точно не от простуды. Кезран, к сожалению, был сделан из более прочного материала и даже бровью не повёл, хотя главный рычаг давления у него только что выбили из рук.

А Иртан просто смотрел на меня. Не на Кезрана, не на бумаги, не на перчатки. На меня — и под этим взглядом всё моё ёрничество как-то разом скисло.

— Анна остаётся Свидетелем. Её распоряжения выполняются. Моё тело под контроль Гильдии не возвращается.

На слове «моё» во рту опять стало сухо.

Невыносимый мужчина при свидетелях отдал себя под мой протокол — и сделал вид, что это рядовая административная мелочь.

Я сделала вид, что поверила.

— Я обязан зафиксировать особое мнение Гильдии, — произнёс Кезран после паузы. — Если состояние Его Величества ухудшится из-за нового порядка, ответственность ляжет на госпожу Свидетеля.

Вот и капкан. Не получилось забрать Иртана сейчас — оставил бумагу, которой потом можно ударить по мне. Чисто, аккуратно, с местом для печати. Местная бюрократия резала не хуже скальпеля — особенно когда держали её не те руки.

— Зафиксируйте полностью, Магистр, — сказала я. — Что после отравления Свидетеля через гильдейский комплект вы предложили вернуть Гильдии доступ к телу пациента. Мне будет приятно перечитать эту формулировку, когда мы доберёмся до вашего архива.

Пауза. Угрозу поняли оба.

А Гелвин, кажется, мысленно уже завёл под это дело отдельное досье и пришлёпнул сверху красную метку: «Не трогать без меча».

— Вы слишком смелы для женщины, чьи руки сейчас едва слушаются, — произнёс магистр.

— А вы слишком спокойны для главы Гильдии, чей комплект едва не сделал из меня посмертную сноску к вашему уставу.

Кезран бросил взгляд на перчатку — всего на долю секунды, но мне хватило.

Невиновный в такой комнате смотрит на людей. Кезран смотрел на то, что могло его выдать.

— Гелвин, — сказал Иртан. Голос был ровный, тихий и переспросов не предполагал. — Документы и реестр — в сейф оружейной, к перчаткам. Копии в двух экземплярах: мне и госпоже Анне. Сальвина — под усиленный конвой. Никого из Гильдии и Канцелярии к нему не подпускать.

— Будет исполнено, Сир.

Кезран медленно выпрямился.

— Я передам Совету Гильдии вашу волю.

— Передайте всё как есть, — сказал Иртан. — А если Совету покажется, что император погорячился, пусть пришлют того, кто скажет мне это в лицо.

Кезран поклонился.

— Как пожелаете, Ваше Величество.

И вышел.

Дверь закрылась. Шаги Кезрана в коридоре стихли не сразу, но выдохнуть я смогла только тогда, когда исчез последний звук.

— Держишься? — спросил Иртан.

Впервые это «держишься» относилось не к Свидетелю. Ко мне.

— С трудом, но убедительно.

— Сядь.

— Я уже сижу.

— Тогда не вставай.

— Вы быстро перенимаете командный врачебный тон. Скоро начнёте бесить родственников пациентов.

— Уже начал.

Я посмотрела на его руку рядом с моей. Большая, спокойная, с ещё не ушедшей чешуёй. Никуда не убирал. Тёплая, тяжёлая и совершенно лишняя для дела деталь.

Свою я тоже не убрала.

Чисто из научного интереса, разумеется. Надо же отследить, как долго дракон способен изображать, что просто положил руку отдохнуть.

Я перевела взгляд на реестр. Бумага всё ещё пахла валерианой и мятой. Вирланом. И пока мозг искал, как правильно разговаривать с канцлером, из памяти всплыло другое слово.

Тай.

— Эльвира назвала имя, — сказала я. — Тай. Это ребёнок?

Иртан замер. Посторонний не заметил бы — просто пауза перед ответом. Но я слишком долго считала чужие пульсы, чтобы пропустить такую остановку.

— Был, — ответил он.

Одно слово. Прошедшее время.

Внутри у меня что-то оборвалось: я слишком много раз слышала это короткое «был» от родных над койкой, чтобы не узнать его на слух.

— Ваш?

Он посмотрел на меня так, что я сразу поняла: ещё один вопрос — и передо мной закроется дверь, запертая задолго до моего появления в этом мире.

— Мой. До короны.

И на этом он закрыл тему — лицом, голосом, всем тем железом, из которого обычно делают императоров. Я не стала спрашивать, где он, что случилось и почему Эльвира бросила это имя как нож.

Есть боль, которую нельзя трогать чужими руками — даже из самых лучших побуждений.

— Когда это начнёт влиять на лечение, — сказала я, — я спрошу.

Иртан долго смотрел на меня, потом кивнул. Медленно — как человек, который очень давно не позволял себе кому-то настолько верить.

На минуту в оружейной стало тихо. Его рука всё ещё лежала рядом с моей, и я её не убирала; впервые за всё утро никто никуда не спешил — ни яд, ни бумаги, ни дворец за дверью. Я позволила себе эту минуту не торопить.

Потом дверь открылась — и тишина закончилась.

Гелвин вошёл без стука. В руках — тот же реестр шестой партии. Он положил его передо мной и развернул на последней странице.

— Кто получатель? — спросила я.

— Взгляните.

Я подтолкнула лист грифелем.

Получатель: Покои Свидетеля.

Ответственное лицо: Анна Ковалёва.

Ниже стояла подпись. Ровная. Уверенная. Почти моя.

Только я её не ставила.