— Ах ты ж сукин сын… — гневно произнёс я, наблюдая за тем, как Томас спокойно вытаскивает из кармана пакет с готовым рататуем и выкладывает всё на тарелку.

Конечно, можно было прямо сейчас напасть на негодяя. Но тогда всё моё расследование пойдёт коту под хвост.

Поэтому на вопросительный взгляд одного из участников, я подлетел к нему и указал на буквально выкипающий соус:

— Ты хочешь спалить тут всё к чёртовой матери⁈

— Никак нет, Господин Цареградцев… — виновато опустив глаза, ответил он.

— Что это такое⁈

— Ну…

— Я спрашиваю, что это такое⁈ Сколько я томил соус⁈

— Около десяти минут…

— СЕМЬ!!! — рявкнул я, отчего летающие камеры тут же окружили меня со всех сторон: — Переделать! Немедленно!!!

— Да, Господин Цареградцев…

— Стоп готовка. — я схватил металлический черпак и ударил по дымящейся кастрюле.

Зрители с интересом подались вперёд, а Воробыч едва не сделал кувырок в воздухе от радости. Шоу становилось интереснее. А я просто хотел вести свою игру дальше…

— Все вы! ВСЕ! Зачем вы сюда пришли? Чтобы стать кулинарами высшего уровня? ТАК⁈

— Да, Господин Цареградцев!

— Так вот, запомните! Когда мы с вами на кухне, то я… МАРВА!!! МАТЬ ТВОЮ!!! — я швырнул черпаком в суетливую радостную девчонку, которая все никак не хотела обращать на меня внимание: — Я ДЛЯ КОГО ГОВОРЮ⁇!!

— Простите… — она тут же выпрямилась по струнке, словно солдат, при этом продолжая загадочно улыбаться.

— Так вот, когда мы с вами на кухне, то для вас я — шеф. И обращаться ко мне надо, как «шеф»! Да, шеф. Нет, шеф. Понятно⁈

— Да, Господин Цареградцев!!! — хором ответили участники.

— Вы совсем тупые⁈

— Простите…

— Ещё раз!

— Да, шеф!!!

— Ещё раз услышу «Цареградцев» — переверну ваши кастрюли к чёртовой матери! — я с размаху сбил кастрюлю с горевшим соусом. Она с грохотом повалилась на пол, расплескивая убитую душу помидор по кафелю: — ВАМ ПОНЯТНО⁈

— ДА, ШЕФ!!! — гаркнули участники.

— Отлично! ЧЕГО СТОИШЬ, СЛУДСКИЙ⁇!!?! ТЕБЕ ОТДЕЛЬНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НАДО⁇!!?!

— Нет, шеф!!! — парнишка испуганно взял полотенце и побежал всё вытирать.

— ГОТОВЬ, ИДИОТ!!!

— А, ой… Простите, шеф!

— Увалень. — обречённо выдохнул я и щелкнул пальцами.

Толпа уборщиков быстро привела кафель в порядок.

Воробыч лежал в экстазе. Зрители замерли в ожидании продолжения.

Вот по идее — ни один уважающий себя шеф не ведёт себя на кухне подобным образом. Это ложь. Актёрская игра чистой воды! Но как же зрители такое любят…

Видимо, подобная жестокость дремала в каждом из них ещё с момента открытия Колизея. Хлеба и зрелищ требуют наши сердца! И всё в таком духе.

Но Том посмотрел на меня с восхищением. Словно был счастлив увидеть мою актёрскую игру. Ну, ничего… Посмотрим, какое блюдо он «приготовит».

— Камера стоп! — крикнул Воробыч и выбежал к нам в рабочую зону: — Совуныч! Это было… просто великолепно!

— Думаете, я не переборщил? — я подошёл к Слудскому и помог настроить огонь на плите, чтобы тот снова не сжёг соус.

— Ни в коем случае! Все же понимают, что мы снимаем шоу. К тому же, ребята так загружены работой, что им твоя ругань только на пользу. В общем, продолжай в том же духе!

— Ну, ладно… — я лишь пожал плечами.

— Сюда будет вставлена реклама. Так что, сейчас ты должен будешь выйти и напомнить, для чего мы тут все собрались. Особенно это будет актуально для тех, кто только подключился к просмотру.

— Понял.

— Отлично. Камера! Поехали! — гаркнул Воробыч и быстро убежал обратно к зрителям.

Софиты студии вспыхнули с яростью тысячи солнц, отражаясь от начищенных до зеркального блеска столешниц двенадцати кулинарных станций.

Дождавшись, пока летающие камеры распределяться в разных точках, я вышел в центр площадки с видом римского императора, готового опустить палец вниз. А что? Немного образа никому не навредит.

— Дамы и господа! — произнёс я, разведя руки в стороны: — Сегодня наши участники столкнулись с вызовом, который заставил плакать даже видавших виды шеф-поваров. — основная камера подъехала прямо ко мне: — Рататуй! Блюдо, которое кажется простым, как детская считалка, но на деле же — становится коварным, словно тёща в первый визит!

По правую руку от меня испуганно застыла Виолетта Сергеевна — женщина пятидесяти двух лет, чей послужной список включал три столовые со звёздами Мишани и один громкий развод с челябинским виноделом. Её безупречно уложенные седые волосы и очки в тонкой позолоченной оправе создавали образ строгой университетской профессорши, случайно забредшей на кулинарное шоу. Но Воробыч ответственно заявил, что на деле она «божий одуванчик».

Слева во всю готовил Артём — двадцатичетырёхлетний су-шеф, чьи татуированные руки и серьга в ухе создавали обманчивое впечатление рок-музыканта, перепутавшего сцены. Но на самом деле парень обладал языком, способным различить тринадцать сортов оливкового масла вслепую. Настоящий профессионал! И если без приколов — то мой истинный фаворит.

— Итак. — я театрально обвёл рукой студию, терпеливо дождавшись, когда Артём закончит украшать блюдо: — Двенадцать отважных душ посягнули на классику прованской кухни. Рататуй требует терпения, точности и, что немаловажно — базового понимания законов физики. Сегодня мы узнаем, всем ли оно дано.

Камеры медленно проехались по столам, а Виолетта Сергеевна едва заметно сглотнула. Сразу видно — профессиональный паникёр в действии!

— Друзья! — я направился прямиком к судейскому столу: — Все по очереди приглашаются к нам на дегустацию и вынесение оценки. Прошу!

— Ну что там? — тихо спросила Мишель: — Есть нормальные экземпляры?

— Нормальные для вас или для обычных дегустаторов? — с усмешкой уточнил я, за что тут же получил тычок тонким указательным пальцем в ногу.

Первым к столу судей подошёл Геннадий Петрович — мужчина сорока семи лет. Отважный владелец сети автомоек в Саратове, решивший, что кулинария станет его новым хобби после покера и неудачных инвестиций в облигации «БергБанка».

Рататуй Геннадия Петровича… существовал. Это было единственное, что можно сказать с уверенностью.

Майлз склонился над тарелкой с выражением археолога, обнаружившего загадочный артефакт.

— Геннадий… — начал он медленно: — Расскажите нам о вашем… блюде.

— Это деконструированный рататуй! — гордо объявил участник, отчего у меня начала скапливаться реактивная энергия в области пятой точки: — Я решил не следовать скучным правилам и дать овощам свободу самовыражения!

Господи!!! В правилах же чётко сказано: ПОВТОРИТЬ!!! Но, к сожалению, у меня сейчас совершенно нечем швырнуть в проклятого панка от мира кулинарии. Поэтому я лишь тихо фыркнул.

К тому же на тарелке действительно царила свобода… Примерно такая же, какая царит на детской площадке в отсутствие воспитателей.

Баклажаны лежали отдельной горкой, подозрительно напоминая последствия неудачного загара. Цуккини свернулись калачиком в углу тарелки, словно пытаясь спрятаться от позора. Томаты превратились в нечто среднее между соусом и криком о помощи.

— Свобода самовыражения… — медленно повторила Мишель, от чего температура в студии, казалось, упала на несколько градусов: — Геннадий, овощи — не подростки. Им не нужна свобода. Им нужна структура, дисциплина и, желательно, термическая обработка, отличная от той, что вы им устроили.

Майлз набрал кусочек баклажана на вилку. Овощ отчаянно цеплялся за соседей, не желая покидать общество себе подобных. Наконец судье удалось оторвать жертву от коллектива.

Первый укус. Глаза Тёмного дворецкого расширились, затем сузились… А потом его лицо приобрело выражение человека, случайно положившего ногу в муравейник.

Хоть мне и верилось с трудом, но на языке экстры явно разворачивалась трагедия.

— Ладно… — я попробовал следующим.

Твою ж мать… Вот она! Истинная карательная кулинария в действии!

Баклажан, очевидно не познавший достаточно любви, масла и огня, оставался резиновым посередине, словно надкусанная стирательная резинка. Но с претензией на элегантность.

Вкус был смутно овощным, с отчётливыми нотками растерянности и капитуляции. Где-то на периферии ощущался намёк на чеснок… Прям очень намёк, словно чеснок прошёл мимо блюда, не останавливаясь, и лишь махнув на прощание.

— Интересно. — произнёс Майлз тем тоном, которым дипломаты обычно говорят «это катастрофа»: — Мишель, твои впечатления?

Миниатюрная вампиресса жевала с видом человека, решающего сложное дифференциальное уравнение.

— Знаете, Геннадий… — наконец сказала она: — В моей жизни было много моментов, когда я задавалась вопросом о смысле существования. Этот баклажан только что добавил ещё один.

— Но ведь это авторское видение! — попытался защититься Геннадий.

— Авторское видение… — Мишель обречённо вздохнула, что по негласному закону шоу, означало высшую степень разочарования: — .. предполагает наличие у автора видения. Здесь я вижу только хаос. Причём хаос, который даже не успел толком подружиться с оливковым маслом.

Геннадий удалился к своей станции с видом непонятого гения.

— Почему вам не понравилось⁈ — тихо спросил я: — Вы же обожаете подобное!

— Мы обожаем утонченную игру вкусов, а не сырое «непонятно что». Ты уж так-то нас не обижай. — насупилась Мишель.

— Утончённую игру вкусов? Ладно… Допустим.

Тем временем к нам подошла следующая участница конкурса.

Марва Козлова, двадцать девять лет. Работала инструктором по йоге. Прилетела из солнечного Екатеринбурга.

Она подошла к столу судей с блаженной улыбкой человека, достигшего просветления, и максимально преисполнившегося. Ну или человека, который понятия не имеет, что сейчас произойдёт.

Её рататуй был… тёмным. Очень тёмным. Настолько тёмным, что даже свет студийных софитов, казалось, отказывался от него отражаться, предпочитая поискать более достойные поверхности.

— Марва. — Майлз разглядывал блюдо с научным интересом: — Вы, кажется, подошли к процессу приготовления с особым… энтузиазмом.

— Я хотела, чтобы овощи по-настоящему раскрылись! — объяснила участница, всё ещё улыбаясь: — Дала им время на сковороде. Медитативное время.

— Медитативное… — повторил я, пытаясь не рухнуть под стол: — Это когда медитируешь, пока твоя еда медленно превращается в угли?

Мишель осторожно ткнула вилкой в то, что когда-то было кружочком цуккини. Кружочек ответил характерным хрустом. Не тем приятным звуком свежих овощей, а хрустом чего-то, давно распрощавшегося с влагой и надеждой.

Майлз отважился на укус. На мгновение на его непроницаемом лице типичной экстры отразилась вся гамма человеческих эмоций… от удивления до принятия неизбежного.

При всём моём опыте внезапных атак «продолжениями», я ещё никогда не видел, чтобы арбитров так корёжило. Хотя… на самом деле, ничего удивительного. Я тоже решил отправиться в экспедицию по выжженным прериям не очень высокой кулинарии…

Вкус ворвался на мой язык армией. Первым шёл горький авангард. Агрессивный, беспощадный, с отчётливым привкусом углерода. За ним следовала конница карамелизации. Но не той приятной, что украшает жаренный лук или корнеплоды, а карамелизации, зашедшей слишком далеко! Потерявшей берега и всякое чувство меры.

Где-то в глубине этого вкусового апокалипсиса ещё теплилась память о травах… Возможно, тимьян. Возможно, базилик. Только теперь они были лишь призраками, навещающими пепелище.

— Марва. — я сделал глоток воды, затем ещё один: — Ваши овощи, несомненно, раскрылись. Они раскрылись настолько, что практически развоплотились.

— Это называется «карамелизация до совершенства»! — не сдавалась Марва.

— Это называется «кремация». — изобразив самое ледяное лицо, поправила Мишель: — И обычно её проводят не с овощами. Хотя, признаю, что ваша интенсивность впечатляет. Просто она направлена… не в ту сторону.

Майлз наконец проглотил свой кусок и запил его с видом человека, принявшего горькое лекарство.

— Знаете, Марва, в йоге ведь есть принцип «ахимса»… То есть, непричинение вреда. Так вот, этот рататуй его нарушает. Многократно. По отношению к овощам, к классической французской кухне и, не побоюсь этого слова, к моим вкусовым рецепторам. — выдохнул он, едва не потеряв сознание.

Марва ушла, сохраняя загадочную улыбку. Где-то в глубине студии Воробыч беззвучно смеялся, сотрясаясь всем телом. Чертов ублюдок! Он обманул меня! И вампиров, судя по их слезящимся глазам — тоже.

— Крепимся, друзья… — выдохнул я, после очередного возгласа о смене позиций камер перед рекламным блоком.

— Ещё десять… — произнёс Майлз голосом человека, считающего километры до конца марафона.

— Вы видели, что там на станции номер семь? — тихо спросила Мишель: — Я случайно заглянула. Это не рататуй, это… я даже не знаю, что это! Сперва меня это очень сильно заинтриговало… Но потом я всё поняла.

— Давай без подробностей, ладно? — меня аж передёрнуло: — Лучше скажите, как Воробыч заманил вас?

— Он сказал, что они будут продолжать готовить свои изыски. Но я же не знала, что всё в итоге скатится в кулинарный ад…

— Мы предполагали. Но искренне верили, что всё будет, как в первый раз. — в голосе Майлза чувствовалось сожаление.

— Друзья мои! Ну, как вы тут? — к нам подбежал радостный Воробыч.

— Столько лет… — холодно ответила миниатюрная вампиресса, бесчувственно глядя в пространство: — Столько лет я работаю с едой. Служила инспектором в Мишлен. Добилась нескольких звезд всё того же Мишлена в собственных заведениях. Обучалась в Париже. И вот я здесь… Ем пережаренные кабачки и делаю вид, что это образовательный опыт.

— Но рейтинги! — напомнил Воробыч.

— Но рейтинги… — согласилась она: — Рейтинги. Будь они не ладны.

Мы сидели молчала, ибо прекрасно понимали, что для нас «Апокалипсис сегодня» — это не кино, а суровая реальность.

Где-то в студии что-то упало и разбилось. Кто-то вскрикнул. Жизнь продолжалась.

— Ну! — возмутился Воробыч: — Это что за кислые мины⁈ Ладно экстры. Но ты, Совуныч! Не унывать! Пять тысяч рублей на дороге не валяются!

— Я не унываю. — сухо ответил я: — Просто знаю… Что будет дальше.

— Всё! Ребята, улыбаемся! Мишель… Ты такая красотка! Прошу, не надо столь жуткого взгляда!

— Я улыбаюсь. — холодно ответила миниатюрная экстра: — Просто никто не видит.

— Всё! Ребят, продолжаем! У вас так здорово всё шло! Доведите мотор до конца! Я в вас верю. — толстый чОрт показал большой палец-лайк и быстро удалился обратно к зрителям.

— Может устроим ему «тёмную»? — предложил Майлз.

— Боюсь… нам это уже не поможет. — обречённо вздохнув, ответил я и вновь начал улыбаться на камеру. Видимо, под слоем карательной кулинарии во мне медленно умирал актёр.

Третья участница, Елена, представила рататуй, который выглядел вполне прилично. Вкус тоже оказался сносным. Конечно, не откровение, но и не преступление.

Мы выдохнули с облегчением и поставили крепкие семьдесят два балла.

Четвёртый участник, Борис, перепутал розмарин с лавандой. Блюдо пахло как прованское мыло и вызывало непреодолимое желание помыть руки. Ну и язык заодно…

Пятая участница удивила всех идеальной подачей и полным отсутствием соли. Майлз съел кусочек. Подождал. Съел ещё один. И его лицо приобрело выражение человека, ищущего потерянные ключи.

— Вкус… — произнёс он наконец: — Определённо, где-то есть. Нужно только его найти.

Шестой участник зарядил в рататуй креветки, чем снова вызвал у меня концентрацию реактивной тяги в области филея. Объяснил парнишка это тем, что хотел добавить в блюдо «интересности».

Мишель не выдержала и выдала ему пятиминутную лекцию о святости классических рецептов.

А затем к столу подошла моя любимица — Виолетта Сергеевна. Да-да, та самая с тремя звёздами Мишани и громким разводом с челябинским виноделом. «Божий одуванчик» с твёрдым убеждением, что любое блюдо можно улучшить, добавив, как можно больше томатов.

Её рататуй плавал. Буквально плавал в красном море, которое когда-то было томатным соусом, а теперь напоминало последствия извержения вулкана в миниатюре.

— Виолетта Сергеевна. — Майлз осторожно пошевелил ложкой содержимое тарелки, наблюдая, как волны томатной лавы расходятся к краям: — А расскажите нам о вашем… подходе.

— Молодой человек. — Виолетта Сергеевна поправила очки: — Я всегда говорю: томат — король овощей! Все остальные должны ему подчиняться!

Мишель молча разглядывала тарелку, пытаясь обнаружить признаки других овощей. Где-то в глубинах красного океана угадывались очертания чего-то, что могло быть баклажаном. Или утопленником. В данном контексте разница была невелика.

Зачерпнув ложку, я отправил её в рот.

На секунду мои глаза закрылись.

Вкус обрушился немедленно и безжалостно. Томат. Томат везде. Томат в начале, томат в середине, томат в конце.

Это был не рататуй… Это была томатная монополия, томатная тирания и томатный тоталитаризм.

Кислинка атаковала язык с фронта, сладость заходила с флангов, а где-то далеко-далеко, словно голос из прошлого, доносились воспоминания о других овощах. Слабые, приглушённые, почти задушенные доминантой красного Генерала Томатолия.

В этом вкусе было, что-то трагически оперное. Некое музыкальное сопровождение из фильмов, что обычно нагоняет необъяснимую тревогу и жуть…

Овощи здесь были не солистами и даже не хором. Они были самыми настоящими статистами, случайно забредшими на сцену, где прима-томат исполняла свою арию, не обращая внимания ни на кого больше.

— Виолетта Сергеевна… — я сглотнул: — У вас получилось… очень томатно.

— Вот именно! — просияла бывшая жена челябинского винодела.

— Это была не похвала от шефа. — уточнил Майлз: — Рататуй — это демократия овощей. Но у вас же получилась диктатура пасленовых.

Дальше дошла очередь до Мишель. Она отложила ложку в сторону с видом врача, констатирующего время смерти.

— Понимаете, дорогая. — голос миниатюрной экстры звучал почти ласково, что было крайне дурным знаком: — Рататуй — это баланс. Это разговор овощей друг с другом. В вашем блюде разговора нет. Есть монолог томата. Причём монолог агрессивного томата, который никому не даёт вставить слово. Это, как если бы на симфоническом концерте барабаны играли непрерывно, заглушая скрипки.

Виолетта Сергеевна обиженно поджала губы.

— Молодёжь не понимает классики! Мой рататуй едят в лучших домах!

— В каких именно домах? — поинтересовался Майлз с искренним любопытством: — Я бы хотел избежать этих районов…

Выслушав тираду от моей любимицы о том, что превосходство томата в овощах — это очевидно, мы проводили женщину взглядом и приготовились к следующей катастрофе.

Артём, который шёл восьмым, показал отличный рататуй. Он был подобен глотку свежего воздуха! Оазису, что показался посреди пустыни спасительным островком. Парень отлично готовил. И у него явно было будущее.

Слудский, что выступал под девятым номером, оказался умеренной посредственностью. Ничего катастрофического, ничего выдающегося. Этакий кулинарный эквивалент бежевых стен и офисной музыки. Хорошо, что я заблаговременно уничтожил первоначальный вариант его соуса…

— Знаете, что меня пугает? — спросил Майлз во время очередной паузы: — Не ужасные блюда. К ужасным блюдам можно привыкнуть. Меня пугают средние блюда. Они, как вода — вроде бы нужны… Но попробуй запомни, что ты пил.

Мишель задумчиво кивнула и удалилась за чашкой кофе.

— Девятый добавил мускатный орех. Зачем он это сделал?

— Просто потому, что мускатный орех у него был. — философски ответил я: — Люди добавляют специи не потому, что нужно. А потому, что могут.

Мишель вернулась, попивая кофе:

— Одиннадцатый готов. И двенадцатый. Я видела их тарелки.

— И?

Она сделала глоток из чашки с видом человека, готовящегося к неизбежному.

— Двенадцатый ещё ладно. А вот одинадцатый… В общем, молитесь своим богам.

Из уст экстры это звучало крайне жутко. Но мы с Майлзом были готовы. Одно внушало мне надежду. Я искренне верил, что Том не испортил своё блюдо. Ну, или не своё. С этим мы будем разбираться чуть позже.

Игорь Мамонов — наш одиннадцатый участник, был тридцатилетним программистом из Москвы. Он подошёл к судейскому столу с выражением лица человека, который точно знает, что делает. Это выражение, как показывает опыт, почти никогда не соответствует действительности. И зачастую выступает, как защитная реакция. Или же «напускной» элемент.

Тарелка Игоря выглядела… геометрично. Овощи нарезаны с точностью до миллиметра. Причём это было видно даже невооружённым глазом. А уложены эти «шедевры инженерии» концентрическими кругами с математической безупречностью.

Однако проблема скрывалась в другом…

— Игорь. — Майлз наклонился ближе, словно не веря своим глазам: — Это, что… сырые овощи?

— Полусырые! — поправил Игорь с гордостью: — Я применил принцип «альденте». Овощи должны сохранять текстуру!

И вновь реактивная энергия уже не просто концентрировалась… О, нет. Она волнами подступала к моей пятой точке. Мне хотелось вскочить и заорать: «ДОКОЛЕ⁇!!?». Но я держал себя в руках.

— «Альденте». — медленно произнесла Мишель: — Но это же про пасту. И даже там это означает лишь «слегка недоваренный», а не «едва познавший огонь».

Майлз осторожно поддел вилкой кусочек цуккини. Овощ аппетитно хрустнул. Это факт. Однако это было тем хрустом свежего овоща, который уместен в салате! И категорически недопустим в блюде, претендующем на звание «легенды французской кухни».

Затем попробовал и я.

На моём языке начало происходить нечто очень странное. Не симфония вкусов. Не даже какофония. А скорее… немое кино. Овощи были там. Они занимали место. Они имели форму, но вот вкус… Вкус был призрачным и совершенно нераскрытым. Он, как будто застыл на полпути между возможностью и реальностью.

Текстура атаковала первой.

Твёрдый баклажан… То самое сочетание слов, которое не должно существовать в природе. Овощ сопротивлялся зубам с упорством резинового мячика.

Цуккини хрустел, но это был хруст безнадёги.

Болгарский перец сохранил всю свою природную жёсткость, словно отказываясь признавать, что его вообще пытались готовить.

А соус… Соус был тёплым. Увы это единственное, что можно сказать в его защиту. Томаты в нём ещё помнили свою прошлую жизнь на ветке. Травы плавали отдельными вкраплениями, не успев даже познакомиться друг с другом.

— Игорь. — я отложил вилку в сторону: — В программировании есть такое понятие, как «компиляция». Это когда код превращается в рабочую программу. Ваш рататуй не скомпилировался. Он даже не начал!

— Но это же полезнее! — возразил Игорь: — Сохраняются витамины!

— Витамины — это прекрасно. — согласился я: — Но рататуй — это не витаминный коктейль. Это блюдо. У блюда должен быть вкус. Тот, который появляется, когда овощи действительно готовятся, а не просто проводят время на тёплой сковороде.

Мишель обречённо вздохнула. Причём, уже второй раз за вечер.

— Молодой человек. Вы создали салат, притворяющийся рататуем. Это, как если бы вы написали код на «Python» и утверждали, что это машинный язык. Технически буквы те же, но суть совершенно другая.

Игорь удалился, бормоча что-то про непонимание инноваций в кулинарии. За его спиной Майлз массировал виски от безнадёги.

И, наконец-то, пришла очередь Тома.

Харизматичный бородач очень элегантным движением поставил три тарелки перед нами. Ну, вот же! Вот! Идеально собранный рататуй.

Мы с вампирами, уже совершенно потерявшие всякую надежду, начали дегустацию.

О-о-о… Как будто, после всего произошедшего к нам снизошёл настоящий ангел. Он обогревал и спасал нашу душу после всех этих постапокалиптических мучений!

Овощи нежные… С максимально раскрытыми нотками. Соус идеально балансировал всё блюдо. Это не вкус. Это ангельская песнь, что приятным теплом вливалась в наши сердца!

— Божественно… — Мишель вопросительно посмотрела на Тома: — Как вы этого добились⁈

— Просто повторял за шефом. — бородач дружелюбно подмигнул мне.

— Выходит… Вы один из тех немногих, кто правильно понял суть задания. Великолепно! — похвалил Майлз: — Что скажете, шеф?

— Я скажу, что это блюдо достойно девяносто баллов! — честно признался я: — По крайней мере, от меня ты точно получаешь тридцатку.

— Да и от нас тоже. — кивнула миниатюрная экстра.

— Единогласно!

— Да. Победитель сегодняшнего выпуска определён. — заключил я, пожав бородатой фальшивке руку.

— Для меня большая честь! — радовался Том.

— Что ж… Будем и дальше внимательно следить за вашими успехами.

После того, как мы провели, что-то вроде «Эпилога» и дополнительного представления спонсоров, я специально направился вслед за нашими участниками.

Сегодня никого не изгоняли, так что это было совершенно безопасно. Да и большинство ребят за четыре часа мотора успели порядком устать, поэтому им сейчас не до меня.

— Том! — я дождался, когда все разойдутся по комнатам отдыха.

— Да-да? — бородач остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Можно тебя на пару слов?

— Конечно.

Мы нашли тёмный закуток, где нас точно никто не увидит.

— Том… Скажу честно. Ты сегодня в очередной раз меня порадовал. — улыбнулся я.

— Повторюсь: для меня это большая честь, шеф! — радостно ответил он.

— Скажи… Почему ты пошёл в кулинарию?

— Готовить — это классно. Я со школы обожаю готовку!

— М-м-м… Но этого недостаточно. С чего всё началось?

— Ну… — Том начал реально плавать: — Все мы любим вкусно поесть. Правда?

— Это правда. Да. Но… Ты знаешь, что такое опыт?

— Ну… Да. Это то, через что мы проходим каждый день.

— В своей профессии, Том. — я показал свои руки: — Посмотри. Что ты видишь?

— Руки мастера.

— Нет. Приглядись. Что ты видишь на руках?

— Кожу. Ногти… Волосы?

— Нет. Ещё одна попытка.

— Шрамы?

— Вот! — кивнул я: — Эврика! Все эти шрамы от порезов и ожогов — последствия и доказательство моего опыта. Понимаешь? Повар — это специалист, который ошибается БОЛЬШЕ ВСЕХ. И за каждую ошибку мы платим своим здоровьем. Или же, что ещё хуже, здоровьем наших гостей. Истинного повара всегда можно очень просто вычислить по его рукам.

— Что вы имеете в виду? — напрягся Том.

— То, мой дорогой друг, что, либо ты волшебник, который очень хорошо использует целебную магию. Либо… ты помощник кондитера.

— Какая чушь…

— Не чушь, Том. Я видел, как филигранно ты собирал рататуй. И получилось очень красиво! Но давай будем откровенными… Готовил его не ты. Как и стейк на отборочном этапе. Ты отлично украшаешь блюда. Делаешь их визуально потрясающими! Но… Готовить ты явно не умеешь.

— У вас всё равно нет доказательств.

— Неужели? А, может, мы прямо сейчас дойдём до Воробыча, потом спустимся к охране и попросим запись с наружных камер? Как ты стоял. Как ждал курьера, который передаст тебе блюдо. М? Понимаешь, Том. Я не хочу скандалов. И уж тем более — не хочу тебя отсюда выгонять. Ты харизматичен. Ты увеличиваешь рейтинги. И я уверен, что в итоге… Возможно, ты чему-то даже научишься. Но давай просто признаем. Я терпеть не могу, когда мне врут. Ты договорился с начальством?

— Мне нужна медийка!

— Вот. — я скрестил руки на груди: — Уже, что-то! Ты хочешь стать сетевым узловиком, чтобы зарабатывать деньги на рекламе. Так?

— Всё верно. Простите, шеф… Я действительно не умею готовить. Моя страсть — украшение. Я собираю обалденные блюда. Но вот создать вкус, как вы… Пока не могу. Но я научусь!

— Том. Послушай! Я понимаю, что ты сейчас вешаешь мне на уши лапшу. Ты не хочешь учиться. Ты, как рок-н-ролльщик. Тебе хочется всё и сразу! Поэтому я предлагаю тебе следующий расклад. Ты говоришь мне, кто для тебя готовил и со следующей недели начинаешь заниматься блюдами сам. Или… Я иду «наверх» и ставлю условие. Либо останешься ты. Либо остаюсь я. А учитывая то, кем я являюсь… Думаю, выбор будет очевидным.

— Вы хотите заставить меня научится готовить за шесть дней?

— Собирать блюда ты уже умеешь. Значит — дело осталось лишь за малым.

— Так не получится!

— А ты пробовал?

— Ну… Это было десять лет назад.

— Том… — я похлопал его по плечу: — Зрители не любят лжецов. Очень не любят. Неужели ты этого не понимаешь? Хорошо, ты победишь в шоу. Хорошо, ты откроешь свой канал. Станешь популярным сетевым узловиком. Но рано или поздно твои зрители узнают, чего ты стоишь на самом деле. Я для тебя хочу лучшего.

— Лучшего? — Том задумался: — Хотите сказать… Если я попробую ещё раз, то у меня получится?

— Я хочу сказать, что учиться — никогда не поздно. Это, во-первых. А во-вторых — ты сейчас просто роешь себе яму. Зачем тебе оно? Столько времени в никуда. Лучше потрать его с пользой. Учись!

— Хорошо. Я вас понял, шеф. Спасибо!

— Я очень надеюсь, что ты действительно меня услышал. Но всё же, мне бы очень хотелось узнать… Откуда еда?

— Ресторан «Тоф». Это на улице «Имперской гвардии».

— М-м-м… Название до безобразия знакомое.

— О! Это очень популярное заведение. Причём там есть одна весьма уникальная фишка.

— Правда? И какая же?

— А вы сходите и узнайте. — загадочно улыбнувшись, ответил Том.

Что ж… Видимо, ужинать сегодня я буду в ресторане. Одному идти не очень хотелось, поэтому решил позвать Лилию. А-то она мне весь коннектор со среды оборвала…

— «Тоф». — задумчиво произнес я, направляясь в сторону мотоцикла: — Стоп! Неужели это…