Летний особняк Гревисов.

Площадка перед комнатой Стэна.

Давлю в себе приступ застарелого страха, пытаюсь освободиться. Вернее, делаю вид, что пытаюсь. Хендрик сзади торжествующе пыхтит. О, великий Праотец! Кажется, этот остолоп до сих пор не понял, что до горла не добрался и дышать мне неудобно, но вполне возможно. Его бестолковость снимает мой страх. Я что, не смогу справиться с таким дурнем?

Всё! Самое время!

— Хех! — от неожиданности Хендрик хекает, хватка его ослабевает.

Локоть моей правой руки резко втыкается брату в печень. Не зря я так долго отрабатывал этот удар и накачивал шею. Но что-то он не спешит меня отпускать…

— Уй! — Хендрик стонет от второго, еще более мощного удара и обвисает.

Следующий этап. Поворачиваюсь влево, теперь он сбоку от меня, руки бессильно сползают. Закидываю правую руку вверх и хватаю его за шиворот, левой подцепляю между ног.

У-ух! Тяжеловат он для меня, но использую инерцию его движения-падения. Бросок через себя, и тело брякается на спину. Всматриваюсь в его лицо. Ухмыляюсь гадко и с огромным удовлетворением.

— Ф-с-с-ш-ш! — братец шипит от боли и приступа злобы. — Я с тобой разберусь, Никчёмный!

Меня накрывает приступ наведённой боли и злобы, и предок не успевает вмешаться. Резко бью Хендрика левой рукой в глаз. Получи, гнида!

В ответ вспышка ненависти, тут же отозвавшаяся во мне. Бью справа с огромным размахом. Т-тумп! Ненавистные глазёнки заволакивает туманом. Братан уходит в нирвану (предок буквально начинил меня массой незнакомых словечек, значение многих из них для меня загадка).

Выпрямляюсь.

«Ногами его ещё потопчи… куда-а-а⁈ Я пошутил!!!»

Опускаю занесённую ногу. Шутник, демоны его раздери…

«Проверь его лучше, а то сдохнет не ко времени», — бурчит предок и отсылает меня в Тень чуть ли не пинком.

Хм-м, ребро пусть ему Юхан сращивает — не смертельно, как и трещина в челюсти, а вот разрыв печени — дело опасное. Как мне ни противно это делать, печёнку я Хендрику залечиваю.

— Вставай! — небрежно хлопаю его по ряхе.

Нарастающая несимметричность его лица радует моё братское сердце несказанно.

Не отзывается. Кое-как взваливаю его на плечо и волоку сначала вниз, затем до его комнаты. Взгромождаю на кровать. Снова контакт аурами. Умеряю болевые ощущения, морщусь от них сам и пытаюсь погрузить братца в сон. Меня отодвигает предок: «Позже научу…».

Я бы сам не догадался. Мог просто сбросить любимого брата с лестницы и пойти спать. Не в комнату, кстати, а куда-нибудь на конюшню. А то мало ли что. Сейчас до утра могу быть спокойным. Вхожу к себе в спальню, почти восстановив дыхание.

Ага, спокойным, как же… приходит Паула. С одной стороны, я рад, давненько ко мне не заглядывала. А с другой — что у этих девчонок в голове? Только что её чуть не изнасиловали!

После жарких объятий всё-таки беру себя в руки. Открываю эвакуационное окно, прилаживаю лестницу. Не сбрасываю сразу, вдруг кто заметит, а складываю так, чтобы скинуть одним движением.

— Теперь давай, тренируйся.

Кокетливо хихикающая девушка снимает и снова надевает штаны. Я не просто молодец, я кремень: стерпел аж три раза, только затем потащил её в кровать. Колышущаяся от движений соблазнительной формы грудь сводит с ума.

— Вы стали опытнее, Ваша милость, — через четверть часа Паула водит пальчиком по моей груди.

— У меня хорошая наставница, — с удовольствием слушаю её смешки.

— Его милость Хендрик меня так напугал… — вздыхает она.

— Приставал к тебе раньше?

— Нет. Только глядел как-то слишком… — слов не находит, но и так понятно.

Раздумываю. Вроде догадываюсь, что и почему. Хендрик заметил мои взгляды на Паулу и что-то почувствовал. Значит, косвенно я виноват. С детства он привык отнимать у меня всё, что мне нравится. Тварь завистливая!

После восстановления поворачиваюсь к ней и, зажав грудь ладонью, целую её с прикусом. Ослепительным взрывом во мне вспыхивает огонь, Паула протяжно стонет и выгибается навстречу…

— Ты не девушка, а чистый нектар, — отваливаюсь после очередного приступа безумства.

Комплимент ей заходит. Ещё через какое-то время рассудок к ней возвращается полностью. Не возражаю, давление сброшено до нуля.

— Нет-нет! Потренируйся. Одевайся быстро и через окно.

Отрепетировать аварийный отход лишним не будет. Как говорил один умный человек, женщины и дети могут позволить себе быть беззаботными, мужчины — никогда!*

(Дон Корлеоне так говорил. Своему сыну Майклу. Автор)

Утро следующего дня.

На удивление тихо проходит утро. Только Хендрик не догадается почему. Ответ тривиальный: Хендрика нигде не видно, вот и спокойно всё. О, Праотец, какое же великое счастье ждёт меня, когда он в Академию свалит, чушкан мерзкий!

Из всех словечек, которыми меня щедро одаривает предок, ругательные мне нравятся больше всего. Хотя смысл и происхождение многих из них для меня тайна, которую предок раскрывает редко.

Семья собирается на завтрак. Вплывают и рассаживаются родители, величественно задрав нос, заходит Сесилия. Под управлением дворецкого слуги расставляют блюда.

— А где Хендрик? — граф замечает пустующее место.

Мой выход? Да. Обводящий всех взглядом папашка доходит до меня.

— Вы не в курсе? — вид у меня самый невиннейший. — Он вчера поздно вечером с лестницы упал. Сильно разбил лицо. Но вроде серьёзных повреждений нет. Я его в комнату оттащил и уложил на кровать.

— Разбил лицо⁈ — матушка всполошённо вскакивает. — Сильно⁈

Граф напрягается, сверлит меня напряжённым взглядом. Что-то подозревает? Да мне начхать! Пожимаю плечами:

— Пожалуй, можно сказать, что сильно. Но жизни его точно ничего не угрожает. Я научился делать грубую диагностику.

Матушка меня уже не слушает — с куртуазными причитаниями, подобрав подол длинного платья, уносится прочь. За ней, стараясь не скакать во весь опор, уходит граф.

— Подумаешь, рожа станет чуточку кривой, — говорю негромко, глядя на Сесилию.

Неожиданно для самого себя подмигиваю ей. Сначала сестрица выпучивает на меня глаза, а затем вдруг хихикает. Радуется за Хендрика. Добрая она.

Спокоен я потому, что меня настропалил предок. Во сне.

— Вероятность того, что Хендрик тебя сдаст, один к трём, — говорит мне старикан, сидящий на этот раз на пне. — И то только по причине своей тупости. Будь он умнее, я и одного шанса из ста не дал бы.

— Почему? — жду разъяснений с трепетной надеждой избежать.

Надежда оправдывается, сначала частично. Прапрадед без прелюдии, в которой обхаивает мои умственные способности, не смог обойтись:

— А мозги включить? Или совсем нечего? Служанок-то, конечно, проще пердолить…

Он ещё добрее Сесилии иногда бывает. Пробую представить себе сценку, где Хендрик, жалостно кривя и без того искривлённое лицо, слезливо плачется отцу и матери, как беспардонно жестоко избил его младший брат. Бью себя ладонью по лбу. Да он ведь хвастун плюс ко всему! И никогда не признаётся в своих промахах!

— Дошло? — прапрадед усмехается. — Добавлю. Даже если он наябедничает — отпирайся до последнего. Не признавайся! Паулу не впутывай вообще! Не было её…

Не уповаю на разумность Хендрика. Дуракам закон не писан. Поэтому и с завтраком не медлю.

Успеваю. Допиваю сок, когда в столовую решительным шагом входит граф. Один. Матушка, видимо, осталась с болящим и страдающим сыном. Немного сжимается сердце, но тут же успокаиваюсь. Нет, Хендрик всё-таки хвастун больше, чем дурак. Или нет? Обычно отец подходит к своему месту со стороны Сесилии, но сейчас идёт мимо меня. Или ко мне? Отставляю бокал, и это единственное, что успеваю сделать…

Мощная десница графа выдёргивает меня из-за стола с такой силой, что ненадолго повисаю в его руке. С грохотом отбрасывается стул.

— Ты-ы-ы!!! — в моё искренне недоумевающее лицо вперяется бешеный взор графа.

Только моё ускоренное зрение виновато в том, что замечаю летящую руку. Ш-ш-л-ё-в-с-п!

Отлетаю крайне неудачно. Полностью не успеваю собраться и грохаюсь на лежащий стул. Твою в Праотца мать со всех сторон! Успеваю выставить руки, но всё-таки прикладываюсь и грудью. Этот вид мебели, оказывается, обладает повышенным количеством твёрдых граней и углов. Только и без того пострадавшее лицо успеваю спасти. Во рту солоноватый привкус крови. Н-ну, папашка! Тебе это даром не пройдёт!

Поднимаюсь очень быстро, необычайно быстро после такого падения. Мне помогает могучая длань отца. О великий Праотец! Теперь мне прилетает плюха с правой руки. Моё сравнительно тщедушное тельце кубарем уносится в другой конец столовой. Замечаю только вертящийся конец стола. В голове звенит.

«Если он так продолжит, нам п…дец, — хладнокровно заявляет предок. Отстранённо отмечаю новое незнакомое слово. — Ещё раз замахнётся — ныряй в Тень».

Тон предка сух и деловит. Ему видней. Готовлюсь. Граф приближается. Может пнуть, может снова ухватить и поднять для удобства. Мне всё равно: мне хватит доли секунды, чтобы войти в контакт и… можно сердце остановить, можно дыхание парализовать или…

От пришедшей в голову идеи чуть не расхохотался. Помешала вспышка боли во всём лице, так что ограничиваюсь гримасой.

— Отец! Что вы делаете⁈ — вмешивается вставшая Сесилия.

Ей можно, она неприкосновенная. В нашей семье прикосновенный только я, причём для всех.

Граф останавливается, налитыми кровью глазами вперяется в дочь.

— Вы же его сейчас убьёте. Что он такого сделал? — беспокойства в голосе почти не слышу, голого любопытства намного больше.

— Что он сделал? — граф переспрашивает так, что у меня внутри холодеет.

Но тут же отпускает — больше не дам себя безнаказанно избивать.

— Я вызвала целителя! — в столовую влетает матушка, и открывшаяся картина воображение её не потрясает. Если только чуть-чуть.

— Он избил Хендрика до полусмерти, — почти спокойно осведомляет сестрицу граф.

— Стэн? Хендрика? До полусмерти? — с каждым вопросом рот Сесилии от удивления открывается всё шире. Глаза тоже.

С огромным сомнением оглядывает лежащего меня. Вполне её понимаю. Слабый и никчёмный младший жестоко и между делом избивает крепкого старшего брата, которого вдобавок побаивается? Хендрик меж тем уже мало уступает в комплекции взрослому мужчине. То, что избиение жестокое, ей понятно хотя бы из отсутствия брата на завтраке и возмущения родителей. То, что между делом, — тоже ясно. По моему нетронутому виду. Ни синяка (то есть до отцовского рукоприкладства) ни ссадины, ни царапины.

До моих славных родителей что-то доходит. Почему-то их отрезвляет вид Сесилии, которая задумчиво потирает лоб. Не зря я считаю сестрицу самой умной в семье. Не учитывая меня, конечно.

— Стэн намного слабее Хендрика, — Сесилия озвучивает свои сомнения. — Стэн, как ты это сделал?

— В-в-я-н-делал… — всё, что я мог сказать.

Во рту будто каша.

Наклоняю голову в сторону и сплёвываю изрядный сгусток крови. Сесилия морщится, матушка отшатывается. Его сиятельство приходит в себя.

С трудом поворачиваюсь, чтобы опереться на руки, перед глазами на полу маячит кровавая клякса. Подтаскиваю непослушные ноги. Кое-как воздеваю себя в вертикальное положение. Мне никто не помогает.

— П-ш-ш-ли-ф-ф-с-е-е… — дальше не продолжаю, не получается.

Шатаясь, кое-как дохожу до двери. Мои любимые родственники остаются на месте. И то хлеб. А то добавят ещё.

Помогает мне дворецкий. Доводит до двери в мою комнату и дальше. Сочувственное молчание прерывает только тогда, когда я кое-как размещаю на кровати своё многострадальное тельце.

— Позвать целителя? Он ещё не уехал.

Отмахиваюсь молча. Говорить трудно, всё лицо распухло. Во-первых, сам разберусь, во-вторых, граф откажется платить.

Уже в одиночестве провожу самоинвентаризацию.

Переломов нет, ушибов и ссадин полно. По всему телу. Только ноги и спина уцелели. Пара зубов шатается. Лёгкая контузия, голова до сих пор кружится и в ушах шумит.

«Спи, — приказывает предок, — я разберусь».

«Недооценил я тупость Хендрика», — эта последняя мысль провожает меня в обморочный сон.

За полчаса до обеда.

Просыпаюсь. Щупаю языком зубы — стоят твёрдо. Но во рту по-прежнему тесно. Осторожно трогаю лицо, результатов обещанного от предка не чувствую. Оно раза в полтора стало шире. Причём с уклоном в левую сторону.

Осторожно поднимаюсь, сажусь. Короткий прилив головокружения быстро проходит. В ушах не шумит. Оглядываю открытую часть рук — синяки расцвели живописными пятнами.

Поднимаюсь, подхожу к зеркалу. Предку моему оно не нравится, где-то он и получше видал. Знаю, что есть такие, хотя бы в матушкиных покоях или у Сесилии. Но дорогие очень.

М-да… что-то не слишком предок утрудился. Если справа лицо всего лишь багровое, то с левой стороны с синюшным оттенком. Правша мой папашка, поэтому с правой бьёт сильнее.

Придётся самому исправлять…

«Нет!», — меня останавливает короткий приказ предка. Далее стою минут десять, внимательно выслушиваю инструктаж. М-да, мудрый он старикан, я бы сам ни за что не догадался.

В дверь кто-то постукивает ногой, на моё невнятное «угу» она открывается. Паула.

— А-ах! — эта дура всплёскивает руками, и поднос с обедом рушится на пол.

Рассматриваю остатки. Меня часто поражает тупость окружающих…

«Неотъемлемое свойство реального мира. Люди очень медленно умнеют. Просто прими это».

Почти вижу, как предок флегматично пожимает плечами. Парадоксальным образом успокаиваюсь сам.

Тупость не в том, что девушка выронила поднос. Обычная неловкость. Бывает. Идиотизм в том, что принесли мне обычный обед. Имбецилы! Мне жевать почти невозможно.

— Я сейчас всё уберу, Ваша милость, быстро уберу и принесу снова… — суетится девушка, подбирая всё, что можно собрать руками.

Ага. Принесёт. Точно такой же. Бесцеремонно беру её, копошащуюся у моих ног, за волосы. Подтягиваю вверх.

— Б-бульфон, ф-дура. П-пуфсой. К-хифшель. В-лошку. Ф-с-с-ё, — выговариваю кое-как.

Хлопает глазами бестолково. Врезать ей, что ли? После этого у неё вроде сообразительность резко усиливается.

Ограничиваюсь тем, что разворачиваю её лицом к двери и подталкиваю.

Приносит мне затребованное через полчаса. Аккуратно и медленно ем, почти не раздражаясь. Учусь принимать мир, какой он есть, согласно завету предка. Когда закончил есть, показал девушке пальцем на лепёшку, а затем постучал этим же пальцем себе по виску. Девушка краснеет. Кому понравится, когда его тупым обзывают?

После этого с огромным трудом объясняю ей, что она должна говорить, если её спросят.

— Пфофтори.

— Я подошла к лестнице, — со старательной медлительностью говорит Паула, — и увидела, как Ваша милость поднимает Его милость Хендрика и уносит в его покои. Приходила я затем, чтобы занести Вашей милости выстиранную одежду. Больше я ничего не видела.

Последнее добавила от себя.

— Ефо флицво бвыло газвбито, — добавляю последний штрих.

— Ваше лицо было разбито, — послушно кивает девушка.

Затем читает в моих глазах ярко вспыхнувшую жажду убийства.

— Лицо Его милости Хендрика было разбито?

Киваю. Облегчённо валюсь на кровать, жестом отпуская служанку. Вали уже…

Следующий день.

На завтрак я тоже не вышел. Опухоль с лица сильно спала, помогли холодные компрессы на ночь. Однако жевать всё-таки было неудобно.

Но к обеду мне надоело жутко. Так-то я здоров, энергия копится и требует выхода. Предок не позволил использовать свою энергию и увёл меня в Тень. Поэтому обедаю уже полноценно, хотя и в своей комнате. Говорить тоже могу.

— Великое небо, какое же у вас лицо, Ваша милость, — Паула жалостливо старается на меня не смотреть.

Ухмыляюсь. Лицо и правда у меня сейчас очень живописное. Мне даже нравиться начинает. В Тени мы поработали с опухолью, но цветистые гематомы оставили. Пусть будут.

— Тебя ни о чём не спрашивали?

На этот раз Паула быстро соображает:

— Нет. Никто ни одного словечка.

— Ну и хорошо, — неторопливо допиваю компот.

Выходит, Хендрик о девушке тоже умалчивает. Ну и ладненько.

На тренировку я не пошёл. Только немного поговорил с Дризом в присутствии нескольких дружинников. По легенде у меня контузия, и согласно самодиагнозу мне резкие и быстрые движения противопоказаны. Не меньше чем на неделю. Поэтому иду гулять в сад и экспериментирую там с зелёной энергией.

А вот на ужине я появляюсь.

— Добрый вечер всем! — улыбаюсь во всё своё цветистое лицо.

Сесилия бросает быстрый взгляд и утыкается в тарелку, матушка тоже отворачивается. Отец у меня сильный и храбрый мужчина, поэтому мужественно не отводит глаз, хотя смотрит хмуро. Сияет от счастья только Хендрик, но у него лицо не такое выразительное, как у меня. Юхан постарался, так что никаких следов от моих кулаков не осталось.

Радость Хендрика ощутимо тускнеет, когда он лицезрит мой невозмутимый и почему-то довольный вид. Он прав — я уверенно сажусь за стол — сейчас вам наступит полная кабзда…

«Кабздец надо говорить», — ворчит предок.

«А мне так больше нравится». — Мой ответ его изумляет, и он «уходит» молча.