Летний особняк Гревисов.

Столовая. Ужин.

Расправа с салатом и закусками почему-то проходит спокойно. Только маменька с Сесилией лениво обсуждают какой-то наряд, увиденный на одной из дам на балу. Приходят к согласию: не без изюминки, но слишком рискованно. «Значит, в следующий раз сами так оденутся», — ржу про себя.

Какие-то скрытые процессы происходят не только здесь, и к некоторым из них приложил руку я. Никому докладывать, разумеется, не стану. Сюрприз будет.

Жизнь постоянно подбрасывает нам неожиданности. Разного рода, бывают и приятные. Разговор вдруг начинает Сесилия — как раз то, что нужно мне. А нужно мне, чтобы не я открывал тему. Подставлюсь, и меня сразу попытаются сделать крайним. Поэтому сижу тихо, как кот в засаде. Жду, когда высунется наружу глупая мышка. Сесилия как раз и подпугивает мышку сзади:

— Скажи, Хендрик, как так получилось, что Никчёмный избил тебя настолько легко и быстро?

Никчёмный — моё второе имя. Не знаю, кто его первым придумал, но все приняли мгновенно. Я бы должен обидеться на Сесилию за то, что она его вспомнила, но тем самым сестрица вторую ловушку закладывает. И не для меня. Коротко говоря, она сейчас мне невольно, но сильно подыграла.

— До сих пор никак понять не могу, — продолжает Сесилия невинно, не замечая предостерегающих взглядов родителей.

Хендрик бросает на меня презрительный взгляд и вдруг замирает, напоровшись на моё торжествующее, победное и невыносимо ехидное лицо. Кладу ложку на секунду, мне надо сделать боевой победный жест. Зафиксировать на мгновенье сжатый кулак. Рука согнута, словно держит копьё.

Мой славный братец зеленеет лицом. Радости уже и в помине нет. Сказать ничего не может, открывает и закрывает рот. До «умника» только сейчас дошло, куда он вляпался.

Да, он испытал колоссальный восторг при виде моего изукрашенного отцом лица. Великое Отмщение свершилось! Но только сейчас понял, что за сладкое чувство свершившейся святой мести приходится платить. Платить огромную цену. Платить своей репутацией. И чтобы он никуда не увильнул, закрепляю результат. Обидное напоминание от Сесилии очень помогает.

— Честно говоря, я тоже не постигаю.

Нас с Сесилией, таких недоумевающих, уже двое. И справиться с нами намного сложнее.

— Не понимаю тебя, Хендрик, — смотрю на него даже с грустью. — Допустим, это правда и я тебя действительно избил — почему ты об этом рассказываешь с такой лёгкостью и гордостью? Чем, демоны меня раздери, тут гордиться? Получается, ты такой слабак, что тебя Никчёмный затоптал? И что теперь? Будешь меня бояться и за сто шагов обходить?

— Стэн, прекрати! — меня пытается остановить матушка.

Подмигиваю Сесилии так, чтобы никто не заметил. Бросаю на заторможенного Хендрика ещё один едкий взгляд.

— Маменька, — Сесилия принимает мою подачу, ещё немного — и она станет моей любимой сестрой, — неужели тебе не любопытно?

А вот заткнуть дочку родители так просто не могут. Поэтому кабздец набирает обороты.

— Хендрик, у тебя было повреждено ребро и лицо, причём с двух сторон. Значит, Никчёмный ударил тебя не меньше трёх раз. Что делал ты? Стоял и глазками хлопал?

— Сесилия, не стоит в этом копаться, — граф хоть и мягко, но пытается остановить дочку.

Поэтому вступаю я:

— Отец, Сесилия хочет сказать, что такого просто быть не может.

Прервать меня не могут. На самом интересном месте? Мало кто на такое способен.

— Иначе что получается? У Хендрика совсем нет реакции? Но это же не так! Он — сильный и быстрый боец!

А вот с этим никто даже не пытается спорить.

— Смотрите, отец! — беру вилку и делаю резкое движение, будто кидаю её Хендрику в морду, как дротик.

Брат испуганно и шустро дёргает рукой, загораживая лицо. Испуг вижу только я, а быстроту реакции — все.

— Видите? — перехватываю вилку обратно для еды. — Поэтому мне тоже очень интересно, как так получилось, что я настолько легко избил старшего и более сильного брата?

Сфокусированные на Хендрике взгляды разные. Если мой по-прежнему едкий и насмешливый, то у родителей мягкий. Но удивление присутствует у всех.

— Ты хочешь сказать, что Хендрик мне соврал? — граф обращает тяжёлый взор ко мне.

Очередная попытка свалить ответственность на дежурного крайнего. На меня.

— Я сразу так говорил. А вы как думаете, ваше сиятельство? — перевожу внимание на брата. — Мы, кстати, так и не услышали от Хендрика, как я исхитрился его избить. Хендрик, не поделишься с нами увлекательной историей?

Брат снова зеленеет. Не озаботился придумать правдоподобную легенду. Сесилия косится на него насмешливо. Я принимаюсь за второе блюдо. Обед сам себя не съест.

Загнать врага в цугцванг — нет более сладкого итога игры. Значение этого слова предок мне объяснил. Родители могут оставить версию избиения брата мной — тогда он опозорен. Если Хендрик откажется, то в крайне неприглядную ситуацию попадает граф. И в эту яму с дерьмом его окунул Хендрик.

Сам Хендрик лихорадочно ищет выход и не находит. Я помогу, есть домашняя заготовка:

— Я думаю, отец, всё произошло следующим образом. — Всеобщее внимание приковывается ко мне. — Хендрик ведь уже считает себя великим боевым магом. Излишнее самомнение его и подвело. Левитация у него вряд ли получится в ближайшее время, а вот воздушную подушку, смягчающую приземление, вполне может сотворить. Ну, я так думаю.

Все внимательно меня слушают, в том числе Хендрик, что крайне меня забавляет.

— Наверное, у него получалось на коротких прыжках, вот он и решил попробовать лихо спрыгнуть с моей лестницы. Но что-то пошло не так, и приземление вышло неудачным. Вот и всё.

Семья обдумывает мою почти лестную для Хендрика версию. Ему она тоже нравится, вот только он уже замарался обвинением меня. Спокойно доедаю второе и принимаюсь за десерт. Слуга тут же возникает у стола и наливает мне морс.

Больше ничего никто не говорит. Пусть молчат. Тем яснее для них станет, в какой вонючей и грязной луже они сидят. А я вам позже ещё перчику подсыплю.

Следующий день, утро.

Позавтракал я у себя, никого не хотел видеть. Претензий за это не поступило. Да и отговорка заготовлена: плохо себя чувствую, последствия избиения. На тренировочной площадке не упражняюсь, медитирую и прогоняю волну по телу. И болтаю с ратниками. Сами напросились. Всё как я люблю.

— Непонятно, Ваша милость, как вы смогли одолеть Его милость Хендрика? — спрашивает самый разговорчивый дружинник.

Вчера, когда я засветил им своё изукрашенное лицо, естественно, все поинтересовались, откуда это выросло. Выдал им версию Хендрика и сдал папашку-изувера. О том, что я действительно виновен в страданиях брата, разумеется, умолчал. Наступает время конца — делу венца.

— Да что тут непонятного? — вздыхаю от простодушия окружающих меня бойцов. — Наврал он всё, оклеветал меня. Любит он на меня напраслину возводить, вот по привычке и…

Далее продвигаю версию, более лестную для Хендрика. Которую этот идиот сам не смог сочинить. Всё за него приходится делать.

— Выходит, Его сиятельство поверил наследнику и чуть не убил Вашу милость? — задумчиво говорит один из ратников.

Киваю. Всё, дело сделано. Неважно, сколько человек поверит и поверит ли кто-то вообще. Вариант успешного избиения мной старшего брата тоже привлекательно скандален и может найти сторонников. Неважно. Важно, что моя версия начнёт гулять по усадьбе и обсуждаться. И в ней Его сиятельство выглядит простаком, которого обвели вокруг пальца. А ещё зверским садистом, чуть не убившим собственного сына. Все прекрасно знают, что за моё ранение Хендрик никак не был наказан.

Предок всё объяснил очень чётко. По сути, научил играть полученными картами и использовать их с максимальной эффективностью. Не отказываться от преимуществ, которые они дают.

— Твоё разбитое лицо — не только твои личные неудобства, это сильное оружие. Нельзя от него отказываться. Когда ты скажешь всем, кто это сделал, по репутации графа будет нанесён сильный удар. Когда ты расскажешь, почему он это сделал, Хендрика… нет, полнейшей сволочью не назовут сразу, но задумаются над этим. А не гнусная ли он тварь? Так подумают люди вокруг. И не важно, что они простолюдины. От них тоже многое зависит, — предок на этом не остановился: — Ещё одно преимущество. У тебя железная отговорка от навязчивой идеи Хендрика о тренировочных поединках между вами. Неделя без занятий — раз! Вторая неделя на восстановление — два! Полмесяца ты имеешь полное право отметать подобные разговоры с порога. А теперь о подставленных для удара местах…

Это я уже сделал. Хендрик подставился, когда сказал, что я, Никчёмный, избил его. Опозорился. Граф подставился, когда безоглядно поверил ему и замарал руки в моей крови. Матушка вроде в стороне, но тоже замазана. Ни слова в мою защиту.

Хендрик в полнейшем цугцванге. Отказаться от «клеветы»? Значит, признать, что оболгал родного брата, который фактически подобрал его и оказал первую помощь. Выглядит поступком подлой неблагодарной твари. Не отказываться? Смотри выше — опозорен.

Пусть теперь думают, как выбираться из помойной ямы, в которую сами нырнули добровольно и с головой. Одна Сесилия вся пушистая и в белом.

Случившееся — пример более общей и глубокой концепции. Агрессия в любой форме ставит агрессора в невыгодное положение. Надо уметь этим пользоваться, утилизировать полученную энергию к своей выгоде. Первым делом надо знать, что получатель агрессивной энергии имеет огромное преимущество перед нападающим.

Конечно, хорошо знать заранее о слабых местах врага. Но хотя бы знать, что они точно есть, — тоже много.

Обед проходит в тягостной, дружественной атмосфере. Никто не цепляется. Кроме отца. После очередного взгляда в мою сторону в очередной раз морщится и заявляет:

— Стэн, почему ты не уберёшь синяки со своего лица? Ты же можешь!

— Не хочу. Это истинно мужские украшения. Доказательства моей храбрости и мужественности, — делаю гордое лицо.

Граф выпучивает глаза. Хендрик гыгыкает, а затем тоже выпучивает свои мерзкие зенки.

— Убери, — мрачно требует граф после паузы. — Это приказ.

— Хорошо, отец. Уберу, — я покладист, бел и пушист.

— Сегодня же, — он усиливает нажим.

Отрываюсь от еды, гляжу на него с гигантским удивлением:

— Ваше сиятельство, с чего вы взяли, что я могу это сделать быстро?

— Ты сказал, что своим даром можешь делать с собой всё, что угодно, — граф весьма подленько ловит меня на слове.

Это агрессия. По теории предка, отец подставился. И куда ударить? Пока только пассивно отбиваюсь. Попробую в контратаку. Ответить тем же не могу, он мне никаких обещаний не даёт. Но мы не привыкли отступать.

— О скорости самоизлечения я ничего не говорил, — делаю уклон. — Но если вам так хочется… с вас пять золотых.

Опять выпучивание глаз, на этот раз дружное. Дамы тоже присоединяются.

— Стэн, ты не можешь требовать с отца плату, — бескомпромиссно заявляет матушка.

— Он тоже не может требовать с меня работу целителя, — пожимаю плечами. — Я не обучался, лицензии у меня нет, опыта в исправлении внешнего вида тоже нет. Контузию излечиваю, расшатанные зубы укрепил, опухоль снял. Кстати, деньги вам сэкономил. Почему целителя Юхана ко мне не прислали? Он же был здесь. Пару золотых на меня пожалели?

По дружно вспыхнувшим лицам родителей понимаю, что попал в десятку. Жалко им на меня, Никчёмного, деньги тратить.

А что это папашка так заегозил? Наклёвывается одно объяснение. Неудобно ему. О раскаянии и стыде речь не идёт, но ему неприятно видеть каждый день расцвеченное собственными руками лицо младшего. Коробит при мысли о том, что меня такого видят все. Это так? Проверим.

— Отец, почему вас так волнует мой вид? Всё равно все уже знают, что это ваших рук дело.

Папашка столбенеет. Точно! Я угадал! Вот и обнаружилось слабое место! Прав предок, прав!

— Откуда это знают все? — граф шипит почти по-змеиному.

— Как «откуда»? Мы все знаем, окружающие слуги знают. Когда меня спрашивают, я тоже не скрываю. Честно говорю, что Хендрик меня оговорил, а отец избил.

Хендрик зеленеет. Почти до цвета моей энергии. Граф хлопает рукой по столу и рычит:

— Хватит, Стэн! Я сказал, хватит! Делай, что тебе сказано!

— Да я разве спорю? — пожимаю плечами. — Сделаю, что смогу.

Самоизлечением, разумеется, заниматься не собираюсь. Мне другое намного интереснее.

После обеда в саду.

Я научился убивать насекомых зелёной энергией. Не через передозировку целебной силой. На муху или червячка направляется не просто капля энергии, а пустая микросфера. Она не даёт энергию существу, а, наоборот, высасывает.

Мало того — придумал делать завесу из таких пустых капель. Сегодня вечером попробуем.

После ужина, где опять пришлось отбиваться от папашки, которому надо здесь и вчера, иду на конюшню. Эксперимент не так прост. Выбираем самую старую кобылку, конюх заходит с длинным поводом. Линия ворот их разделяет. Ставлю многослойную завесу, каждый слой против своего вида насекомых: оводов, слепней, комаров. Даю отмашку конюху и хлопаю поощрительно кобылку по крупу. Та, помахивая хвостом, шагает внутрь. Внимательно наблюдаю. Пара комаров и слепень падают. Вряд ли всех увидел, но мне и не надо. Фильтр работает!

Через четверть часа запускаем весь табун. Всё проходит спокойно. Главная опасность была в том, что пузырьки начнут энергию из коняшек выкачивать. Нет, настройка прошла удачно. Теперь могу прогонять зелёную пелену через конюшню с лошадками. Они не пострадают. Слава мне, великому коновалу Ардании!

Следующий день. Завтрак.

Целенаправленно лицо не залечиваю, однако энергетическая волна, которую периодически прогоняю по телу, видимо, даёт побочный эффект. Синева на моём фасаде начинает выцветать. Так что граф, бросив на меня придирчивый взгляд, который я нагло «не заметил», тему не поднимает. Зато появляется новая затея:

— Стэн, через три дня поедешь к барону Дортину. Займёшься его табуном. Наших коней, как сказал конюх, ты всех привёл в порядок.

— Цена вопроса? — осведомляюсь после секундного осмысления новости.

— Какая ещё «цена»⁈ — граф приходит в искреннее негодование.

— Ну это же работа? — удивляюсь в ответ. — За неё надо платить. Сколько мне заплатит Дортин?

Граф настолько потрясён, что впадает в долгую прострацию. Успеваю доесть завтрак до половины.

— Ты просто поедешь к Дортину, вылечишь весь табун и вернёшься! Всё! Недели тебе хватит?

Отражаю своим каменным видом злорадную ухмылку Хендрика и обращаюсь к отцу:

— Это я понял. Вы не ответили, сколько мне заплатят?

— Нисколько!

Бам! Граф хлопает ладонью по столу. Матушка и сестра вздрагивают.

— «Нисколько»? Хорошо, — я покладист, бел и пушист. — Тогда я вылечу его коней так, что они все передохнут. Ровно через месяц и в один день.

У графа от бешенства лицо наливается кровью. Хендрик тоже старается побагроветь, но у него не получается. С огромным любопытством наблюдаю за его потугами, быстро — буквально на мгновенье — корчу ему дразнительную рожицу и снова принимаю невинный вид.

— Ты отказываешься выполнять приказ главы рода? — под покровом спокойствия граф прячет угрозу непонятного, но пугающего масштаба.

— Не понимаю, отец, почему вы забываете совсем простые вещи, — равнодушно подтягиваю к себе бокал с сидром. — Даже вилланы платят вам налог, но не отдают всё до последней медяшки. И никаким приказом главы графства вы не заставите их это сделать. Разве нет?

Даю короткую паузу на размышление для всех.

— Есть ещё очень важное обстоятельство. Если я не получаю за свою работу ничего, то я и не отвечаю ни за что. Поэтому, если вдруг в табуне Дортина случится массовый падёж, ответственность на меня возложить не удастся.

— Стэн, сыночек, — матушка вдруг затевает ласковую песню, — зачем ты споришь с отцом?

«Затем, что он херню несёт», — чуть было не сорвалось с языка. Ограничиваюсь равнодушным взглядом. Однако приходит в голову идея. Подозреваю, предок подбрасывает.

— Понимаете, маменька, в обществе совсем другие законы, нежели в нашей семье. Это у нас принято постоянно делать меня крайним и виноватым. Снаружи такого не поймут.

— Сынок, ты преувеличиваешь, — матушка улыбается мягко, но непреклонно.

— Да где ж я преувеличиваю? — изумляюсь неприкрыто. — Взять хоть последний случай: Хендрик оплошал, разбил себе лицо, а наказали почему-то меня.

С последними словами показываю пальцем на свой лик.

— Это ещё неизвестно, — бурчит граф, — вполне возможно, ты всё-таки причастен…

— Об этом-то и говорю, ваше сиятельство, — если противник подставился, грех не подсечь. — Получается, вы сами не знаете, виноват я или нет, но избить меня вам это не помешало.

Перевожу взгляд на матушку:

— Вы по-прежнему будете утверждать, что я преувеличиваю? А то ведь я могу до вечера такие случаи перечислять.

Графиня затыкается, а я продолжаю:

— Как рассудит барон Дортин, когда узнает, что мне платить не надо? Он придёт к выводу, что младший сын графа находится на положении раба. Надо ли объяснять, что это нанесёт урон нашей семейной чести? Это дома вы можете смело называть меня Никчёмным, вне семьи это недопустимо — урон репутации всего рода. Так что нет, отец! Бесплатно я работать не буду. Вас даже ваши вассалы не поймут.

Довольно неуклюже объяснил, но задуматься заставил. Всех.

Вроде удалось отбиться.

Вечером в саду, где я ждал возвращения табуна с пастбища, меня подлавливает Сесилия. Мы устраиваемся в беседке. Прихватываю несколько яблок. Сад от плодожорки я избавил. С энергетической завесой это не просто, а очень просто.

— У меня к тебе просьба, Стэн, — начинает она.

Борюсь изо всех сил со своей злопамятностью, но часто проигрываю.

— Почему по имени обращаешься, а не по прозвищу? — вопрошаю благожелательно и с намёком.

— Какому прозвищу? — сначала спрашивает, затем краснеет.

Ухмыляюсь в ответ довольно гадко.

— Ну, Стэн, я давно тебя так не называю… — кое-как справляется с собой.

— Сестрица, да мне начхать, как ты меня называешь, — обрываю бесцеремонно. — Меня потрясает идиотизм всей нашей семьи! Хоть вонючим обсосом меня называй, мне всё равно.

Глядит с полнейшим непониманием. В этом-то всё и дело, почему-то ни до кого не доходят элементарные вещи.

— Представь, ты сидишь с подружками. Графинями, виконтессами, баронессами. И, завидев меня, говоришь им: а вон идёт Вонючий Обсос, мой братец. Твои подружки захихикают, конечно, но, как и кем ты будешь выглядеть в их глазах после этого? Ты станешь родной сестрой Вонючего и Никчёмного Обсоса…

Сесилия снова краснеет, а я продолжаю ярко расписывать тупизну, присущую, в том числе и ей:

— Ты полагаешь, твоя репутация от этого не пострадает? Разве я не буду после этого выглядеть родственником, которого надо стыдиться? Вот у меня, например, есть брат, виконт и наследник графского рода. Есть сестра, почти уже маркиза, а в будущем герцогиня Мертонская. Я могу ими гордиться? Конечно. Я могу гордиться своими родственниками, а вы — нет.

— Да поняла я всё, Стэн! — Сесилия почти стонет.

— Что ты поняла? — спрашиваю, не скрывая ехидства.

Мне, каюсь, приятно видеть, как они все барахтаются в куче навоза, которую сами же и организовали.

— Это неправильно, — выдавливает сжатыми губами. — Но это Хендрик, родители тебя так не называют…

— От матушки не слышал, — задумываюсь ненадолго, — а от отца да. Никто из вас почему-то не понимает простого. Ты, когда называешь меня Никчёмным, буквально сама плюёшь себе в лицо. Когда Хендрик так говорит, тоже плюёт. Не только в себя, в тебя тоже. Понимаешь теперь, какие вы все придурки?

Снова гадко ухмыляюсь. С открытым злорадством.

— Ладно, — берусь за яблоко, — излагай, чего хотела.

Сесилия тоже выбирает себе плод покрасивее, медленно грызёт. Не тороплю. Ей надо прийти в себя.

— Помнишь ту историю с прыщиком?

Удаётся придавить рвущуюся наружу улыбку.

— Нет, сейчас их нет, но понимаешь… — ищет подходящие слова, — это ведь такое, может случиться в любой момент. А вдруг перед свадьбой?

Выпускаю улыбку, но не ехидную, сочувствующую. Да, это проблема, для девушки –гигантская. Уже понятно, чего она хочет, но я внимательно послушаю.

— Излагай живее, мне в конюшню надо, — краем глаза вижу, что табун уже приближается.

— Да. Целители, которые занимаются этим, ну, внешним видом, очень дорого берут. Да и нет их у нас. Только в столице. Не мог бы ты…

— Я понял, — встаю. — Таким никогда не занимался, мне надо подумать. Потом поговорим.

Ухожу к конюшне. Лошадки меня заждались.