Летний особняк Гревисов.

Несколько дней после бала.

Обычное утро.

Бестолочь! Так кратко характеризую своего братца, который осваивает моё приспособление. Прохожу мимо без замечаний. Ещё я буду помогать Хендрику становиться сильнее. Впрочем, силушку-то он подкачает, а дурням большего не надо. Пусть себе и дальше мышцы закрепощает. Он слишком медленно движения делает. Тягу увеличивает, а не скорость.

Иду в сад из конюшни, которую только что очистил от насекомых. Всё-таки мы с предком догадались, как это сделать. От входа ставлю плотную зелёную пелену по всему сечению помещения. И провожу до противоположной стороны, где тоже стоят ворота. В помещении никого, кроме, может быть, крыс. Отчётливо вижу, как искорками ярмарочных огней вспыхивают насекомые, попадая в зелёную завесу. Комары, слепни, мухи…

КП Архонта

На следующий день после опытов с оводом и слепнем вдруг увидел, что они мертвы. Догадка озарила разум вспышкой. Всё есть лекарство, и всё есть яд! Если поднять тонус живого существа выше некоторого предела, его организм сорвётся. Ни один человек, даже тренированный, не выдержит артериального давления в триста миллиметров ртутного столба. Ну, если выдержит, можно поднять до четырёхсот.

Сердце, артерии, сосуды — что-нибудь да лопнет. Или всё сразу. Плюс к этому на предельные режимы выходят все системы организма, и он сжигает все свои энергетические резервы. До нуля. Включая неприкосновенный запас.

Так что лечением и убить можно. Что и сделал утром мой Стэн в конюшне. Аурную плёнку накачал энергией под завязку и профильтровал весь объём помещения. Надеюсь, столбы, на которых стоит крыша, корни не пустят, ха-ха-ха!

Теперь другая проблема. Как чистить коняшек, когда они заходят внутрь?

В саду разбираюсь с этой проблемой. Вместе со Стэном, который вдруг нагло удивился тому, что я этого не знаю. Совсем охренел! Не понимает элементарной вещи: главное даже не знания, а умения их добывать.

Обед.

— Стэн, ты уже восстановился? — граф смотрит на меня взыскующе.

К чему это он? Искреннее беспокойство о моём самочувствии — это не про него. А что тут гадать, сам сейчас скажет.

— Можно сказать и так. А что?

— Не пора ли тебе возобновить учебные поединки с Хендриком? — взгляд становится требовательным и почти неумолимым.

— А мне это зачем?

Задав вопрос, возвращаюсь к солянке. С ней общаться намного приятнее.

Чуть ли не впервые настолько наглею. То есть никакого нарушения этикета или тем более проявления неуважения. Только вот мои родственнички не привыкли к тому, что я вдруг заявляю о собственных интересах. Для них это выглядит неожиданным хамством. Матушка смотрит с удивлением, Сесилия — с презрительной досадой. Хендрик тупо ухмыляется. Догадываюсь, что разговор затеян с его подачи. Ему с раннего детства нравилось меня бить. Маленьких и слабых очень приятно гнобить, они сдачи дать не в состоянии.

Вопрос мой настолько неожиданный, что папашка сбит с толку:

— Ты же сам говорил, что полезно соревноваться с более сильным, — он вновь проявляет находчивость.

— Видите ли, отец, — придётся кое-что растолковать, поэтому откладываю ложку, — я сейчас перестраиваю свою манеру боя. Как бы это объяснить? Всё равно, что здание переделывать. Крыша снесена, возводится новый этаж, ставятся новые опоры. В это время там жить нельзя. Так и мне сейчас полноценные учебные поединки только повредят. В каком-то смысле я сейчас намного слабее, чем до ранения. Так что нет, отец.

Снова берусь за ложку.

— А если я буду настаивать? — папашка не унимается.

Придётся обламывать:

— Отец, а зачем вам вмешиваться в процесс обучения? Этим занимается наставник Дриз, пусть себе дальше и продолжает. Вы же не даёте указания нашей птичнице, чем и как кормить гусей и кур? Она это лучше знает.

Хендрик сверлит меня насмешливым взглядом.

— Я поговорю с Дризом. — Слова отца воспринимаю как угрозу. Ну, предупреждён — значит вооружён.

Ещё немного — и отодвигаю опустевшую тарелку. Вполне возможно, я несправедлив к своей семье: голодом меня всё-таки не морят. Хм-м, но говорить об этом не надо, ещё воспримут как заманчивую идею.

Пожалуй, только сегодня у них схлынула эйфория от удачной договорённости с Мертонами. Одно из заметных следствий: на лице Сесилии прочно угнездилось важное довольство. Явно её самооценка подскочила до небес. Нет, она, конечно, красивая, но как бы это сказать… задумчиво жую салат, подбирая точное определение. О, умеренно красивая, я бы так сказал. Таких среди дворянок много. Если не каждая вторая, то две из трёх точно.

Ещё родители стали относится к ней с особым пиететом. Это обстоятельство тоже наводит на мысли. От Мертонов графство получит что-то важное. Да один факт, что Сесилия в будущем станет герцогиней, много весит.

Следующий день. Вечерняя тренировка.

Не просто так сижу, вальяжно возложив ноги на табуреточку. Медитирую. Только что отработал самую первую связку. Уход в сторону от выпада с последующим контрударом. Теперь прогоняю все движения мысленно, закрепляя их в мозгу. Ну и отдыхаю, само собой.

Таких связок надо с полдесятка, не меньше. Затем комбинировать их и строить варианты на основе стандартных. И всё на предельной скорости. Мою реакцию Дриз уже одобряет, хотя до него пока не достаю.

— Чего расселся тут, никчёмный! — Хендрик буквально извергает фонтан злобы.

С этими словами лихим пинком он выбивает табуретку из-под моих ног. Подозреваю, раздражает его тот факт, что он уже так делал, значит, вроде как запретил мне такую вольную позу. Тогда я просто вовремя ноги приподнял, и табуретка беспрепятственно отлетела в сторону.

Но нонче не так, как раньше. Наоборот, я прижимаю ноги плотнее. Табуретка дрогнула, но устояла. Зато Хендрик взрёвывает от боли и прыгает на одной ноге, явно страшась опираться на вторую, ударную.

— Что случилось? — подходит обеспокоенный Дриз.

— Хендрик даже ходить не способен, не зацепившись за что-нибудь ногой, — поясняю любезно.

Ругающийся почему-то на меня Хендрик садится с другого края скамейки, морщась, осторожно снимает короткий сапог. За ним носок. Гляжу с нескрываемым удовольствием на распухший большой палец. Сильный ушиб или перелом. Второй вариант мне нравится больше.

Конечно, я не смог бы прижать табуретку с такой силой. Но дело в том, что с некоторых пор это не совсем табуретка. На её перекладины я набил плашки, поставил на них ящик под размер и закрепил его. Ящик набит булыжниками, утопленными в сырой глине, которая уже подсыхает. Получился спортивный снаряд. Неуклюжий, но тяжёлый. Пуда на полтора по ощущениям.

Хендрик увидеть не мог, что это уже не старая добрая и очень лёгкая табуретка. Я её куском ткани накрыл. Вот он и попался. Недоумков вообще легко ловить. Снаряд-то он, конечно, снаряд, но главным побуждением к его изготовлению стало как раз гадкое желание устроить коварную ловушку. Хе-хе.

— Он нарочно так сделал! — Хендрик злобно тычет в меня пальцем.

— Ты — идиот, Хендрик, — поясняю любезно брату. — Это всё с ведома наставника Дриза. Сейчас это снаряд для занятий — крепость кистей усиливаю. Смотри.

Демонстрирую. Берусь за ножки обеими руками и с изрядной натугой поднимаю, удерживая табуретку в вертикальном положении. По слегка досадливому и обращённому на него взору наставника Хендрик понимает, что вляпался в дерьмо сам и никого обвинить не получится. О ткани, скрывающей изменённый статус предмета, он не подумал. Я же говорю — идиот.

Собственно, моей тренировке конец, так что ухожу в дом. Ужин скоро.

— Что там на площадке случилось, Стэн? — строго вопрошает отец за ужином.

Тут же считываю явное желание сделать меня крайним. Ошибка его в том, что отдал мне инициативу. И в полном противоречии с пословицей от предка, я сейчас эту инициативу отымею, как захочу. Ещё причудливее, чем Паулу.

— Смешно получилось, отец, — беззаботно откушиваю салат. — Хендрик зачем-то пнул табуретку и повредил себе палец на ноге. Редкостный идиот наследник нашего рода. Повезло нам с ним.

Весело гыгыкнул, не удержался. Граф медленно багровеет, наливаясь злобой. Хендрик старается от него не отставать. С огромным осуждением глядит матушка. Наслаждаюсь на полную катушку. Не надо бояться обращенного на тебя гнева, раздражения или презрения. Надо получать от этого удовольствие. Вот лучший способ борьбы с эмоциональной агрессией со стороны.

— Стэн, ты больше не будешь говорить о Хендрике в таком тоне, — от змеиной угрозы в голосе отца даже Сесилия спадает с лица.

Только с отморозка Стэна как с гуся вода:

— Как скажете, отец. Я могу. Наш славный и редкостного ума наследник рода зачем-то пнул тяжёлый табурет. Мне, недалёкому отроку, не дано понять, зачем он это сделал.

Продолжать не стал, хотя мог. Папашка и без того начинает зеленеть, прямо боюсь за него. Хендрик на этот раз отстаёт — остаётся багроволицым. Еле-еле ковыряется в тарелке.

У кого аппетит не пропадает, так это у меня. Нет, не зря я радовался их возвращению, без них со скуки сдохнуть можно.

— Отец, напрасно вы думаете, что я желаю Хендрику зла, — надо убавить напряжение, вернее, сделать его скрытым. — Отнюдь. Я с натуральным ужасом жду, когда он уедет в Академию. Без него станет страшно скучно. А там ещё и Сесилия, любимая сестрица, нас покинет…

Сокрушённо качаю головой. Если кто-то подумает, что я не искренен, то сильно ошибётся. По-своему я их всех очень люблю. Недаром ведь радовался их возвращению. Сам удивился.

Всякое выражение на лицах родителей стирается. Кажется, эта мысль до них только сейчас доходит. У них вскорости останется под рукой только один ребёнок, о котором надо заботиться. Обстоятельство сие их сильно озадачивает. Непривычные они. Как это, заботиться о Стэне, что ещё за дела?

КП Архонта

Мой реципиент неуклонно превращается в обычного жизнерадостного подростка. Благодаря моим усилиям, хе-хе, затравленный ребёнок остался в прошлом. Иногда очень вовремя дёргаю регуляторы вниз, хотя не злоупотребляю. Главное — придать уверенность ему и неуверенность любителям покусать беззащитного младшего.

Если агрессор или задира видит потенциальную жертву, не способную ответить, он тут же испытывает прилив охотничьего азарта. Убежать можно, если быстро бегаешь, но куда? Детёныш в родительской норе или гнезде не может удрать от братьев-сестёр и родителей. Как говорится, куда ты денешься с подводной лодки.

Но если обидчик вместо робких глаз потенциальной дичи усматривает встречный хищный и прицельный взор, это мгновенно остужает его пыл. Даже сильный медведь не дурак нападать на тигра. Ладно тигр — зверь крупный и мощный, но в качестве добычи медведь и некрупных хищников не рассматривает. Ни леопарда или рысь, ни волка или росомаху. Они его не победят, конечно, но укусить и удрать — это запросто. Сомнительное удовольствие.

Закон жизни, выполняющийся везде. Если не отвечать на язвительные шуточки — хотя бы каменным непробиваемым равнодушием — то придётся терпеть их всегда. Будешь сносить безответно тычки, пинки, затрещины — получишь их, как постоянный элемент своей незавидной жизни. Безнаказанность возбуждает. Подобного не происходит в высококультурных сообществах, но найди ещё такие.

Стэн стал подобен той же бешеной росомахе, которая укусит и не убегает, а готовится к новой атаке. Он всегда так хотел, только не умел. Поэтому Смотритель и говорил о нашей психологической совместимости. Я тоже когда-то только хотел, а учиться этому стал потом. Намного позже Стэна.

Но всё-таки он пацан, а значит, индивидуум жизнерадостный до глупости.

Сидит в саду, держит в руках яблоко. Намеренно выбрал червивое. И подаёт червяку капельку живительной силы. Методично и размеренно прогрызающая плод гусеница вдруг резко возбуждается и начинает с бешеной энергией буквально высверливать мякоть. Почти с видимой скоростью.

Стэн заливается смехом и щёлкает ногтем по поверхности, когда червяк оказывается слишком близко. Затем подаёт ещё капельку — гусеница начинает буквально бесноваться. Но третью порцию не выдерживает, дёргается в судорогах и замирает.

Стэн берёт другое яблоко. Опять червивое. Исподволь подсовываю мысль сначала считать ауру плодожорки, а заодно и плода. Примечательный эффект вижу сразу. Если смотреть на яблоко целиком, его толща нежно-салатового цвета, а червяк тёмного, почти чёрного. Если сконцентрировать внимание на червяке — он становится зелёным, а яблоко белёсым.

— Попробуй сделать наоборот, — не выдерживаю, даю прямой совет.

Пробуем. Через полчаса попыток что-то получается. К вредителю присасывается зелёная и очень тонкая трубочка. Но выкачать жизненную энергию не удаётся. Давление изнутри слишком велико. Первый путь очевиден: опустошить источник. Не эффективно и затратно, поэтому поищу другие способы. Всегда есть запасной вариант — нырок в Тень, но это освоенная область. К тому же этот метод строго индивидуальный и точечный, мне же нужно средство воздействия по площадям и объёмам.

Тренировочная площадка. Следующий день.

Всё-таки намного легче дышать, когда нет опасности появления Хендрика. Так что тренируюсь свободно и вволю. Близится к завершению разучивание следующей связки, уход от серии выпадов.

День проходит на редкость спокойно. Своего рода выходной. К Хендрику утром приехал целитель Юхан, вылечил его пострадавший пальчик. Но запретил активные тренировки на два дня. И ходит Хендрик сейчас без хромоты, но осторожно.

Как бы вывести его из строя на недельку-другую. Жизнь сразу заиграет радостными красками.

— Нормально, — наконец-то Дриз выносит сдержанный вердикт.

На мой взгляд, не нормально, а аномально. Аномально здорово. В последних двух попытках наставник ни разу меня не зацепил даже краешком. Не знаю подробно, что сделал предок, но видеть движения противника я стал намного отчётливее. И предугадываю лучше. Ещё срабатывает установка готовиться к отражению атаки сразу, как только видишь противника на ударной позиции.

Меня удивляет другое. Что со мной, в общих чертах понятно. Постоянное воздействие на организм понемногу его улучшает. Зрение обострено, реакция ускорилась. Но за счёт чего настолько быстр Дриз? Предок говорит, что все возможные ресурсы организма, заложенные во мне природой, задействованы.

Одно из предположений в том, что Дризу от природы больше дано. А других у меня пока нет.

Немного отдохнув и помедитировав, ухожу на ужин, который проходит на удивление скучно. Ни придирок, ни дурацких претензий — ничего! Напоследок одариваю близких огорчённым, полным разочарования взглядом. Почему-то даже отец старается не глядеть в мою сторону.

Из дома ухожу к любимым лошадкам.

— Посмотри на Бьянку, — конюший глядит на меня с уверенной надеждой. — Что-то она беспокойная.

Иду к означенной кобылке. Понятно, почему она всхрапывает и мотает головой. В этом, кстати, сложность. Трудно прицелиться. Зловредный овод исхитрился отложить личинку под верхнюю губу. Посылаю успокаивающую волну, кобылка на секунду замирает, а я успеваю нанести удар. Точечный посыл жизненной энергии закритического уровня.

Бьянка дёргает головой вверх и встаёт на задние ноги, но от ударов копытами я защищён загородкой. Это личинка резко дёрнулась, но сразу затихла. Посылаю успокаивающую волну. Это не воздействие энергией, работаю через соприкосновение аур.

— Ну, вроде всё. Личинка у неё под губой была. Не убереглась, — объясняю конюшему Гонту.

— До чего надоедливые твари, — вздыхает тот.

— Да, — соглашаюсь я, и почему-то Хендрика и Сесилию сразу вспоминаю.

Неторопливо иду к себе. Открываю для себя новое приятное ощущение. В душе глубокое умиротворение от не зря прожитого дня. Незнакомое доселе чувство.

Настораживаюсь при подходе к лестнице, ведущей к моей комнате. Наверху у входа, какая-то возня, голоса. Сдавленный девичий шёпот:

— Ваша милость, что вы делаете… ваша милость, не надо…

Паула!!! Взлетаю по лестнице и оказываюсь лицом к лицу с Хендриком, прижавшим к стенке девушку. Паула загораживается стопкой одежды, а мой лихой братец лезет настырными руками ей за пазуху.

Красная пелена бешенства заполняет разум. Но вдруг дёргается и останавливается.

«По-умному надо воевать!!! Притормози, придурок!», — первый раз слышу настолько грозный глас предка.

Ну, остановлюсь… только сразу предупреждаю: ненадолго. Улыбаюсь одним уголком рта, выслушиваю торопливые инструкции.

— Чего встал, Никчёмный? — отвлекается на меня Хендрик и шипит дальше: — Открывай свою комнату, а сам свали подальше! Быстро!

— Зачем тебе моя комната⁈ — почти ору, делая вид, что просто говорю. Выполняю рекомендации предка. — А что ты хочешь от Паулы⁈ Зачем ты её держишь⁈

Никакого эффекта. Никаких голосов снизу, никто не отзывается на шум. Не срабатывает план предка, но есть варианты. Продолжим.

— Паула, идём, я тебя до твоей комнаты провожу, — беру её за руку и выдёргиваю к себе.

Хендрик хватается за неё цепко, но Паула мне помогает. Вместе мы делаем шаг к лестнице, она недалеко. Братец вдруг переключает своё внимание на меня, отпускает девушку, но победно ухмыльнуться я не успеваю.

Хендрик скользящим движением заходит за спину и быстрым отточенным движением зажимает мне шею в локтевом сгибе. Мгновенно укрепляет зажим, сцепив руки. Я успеваю опустить подбородок и напрячь шею, но брат сильнее меня и наращивает давление.

Делаю парадоксальное движение — наклоняюсь вперёд, ставя себя в ещё более невыгодную позицию. Если мой туповатый братец всё-таки сообразит дёрнуть меня за волосы назад — я попался: он доберётся до горла. Или клок волос вырвет, тоже приятного мало.

Я могу пойти на отчаянный шаг — прыгнуть и покатиться кубарем вниз по лестнице. Весело будет нам обоим, но мне легче, я же кульбит планирую, значит, готов к нему. Но мешает впавшая в столбняк Паула, глядящая на нас круглыми от ужаса глазами. Вот дура…