Летний особняк Гревисов.

Месяц после ранения.

— А я⁈ — в голосе моём горе неподдельное и беспредельное.

Всё моё семейство грузится в парадную карету, запряженную четвёркой лучших лошадей. За исключением Амалии, разумеется. Она сейчас виконтесса Фьонце. На балу в Дрезмоне они встретятся. Наверное. Но меня не берут, и я так огорчён, так огорчён. Слов нет.

Сесилия надменно не обращает на меня внимания, разодетый Хендрик ухмыляется с нескрываемым злорадством. Матушка поджимает губы, а отец раздражённо бросает:

— Тебе рано ещё!

— Да-а-а, — горестно тяну ноту глубочайшего разочарования, — а Хендрик с тринадцати лет ездит…

— Хендрик — наследник, ему положено, — строго и наставительно изрекает отец.

О том, что мне, словно избалованной девушке-аристократке, нечего надеть, он старательно не упоминает. У меня натурально нет парадного костюма, но я тоже делаю вид, что даже не задумался об этом. Да и то, разве это моя забота?

Брат с сестрой не торопятся садиться в карету, наслаждаются несчастным видом отверженного меня. Гляжу на них с нескрываемой завистью и горем — как такое пропустить. Наконец Хендрик куртуазно подаёт сестре руку, та вспархивает в роскошный салон. Братец бросает на меня последний победный и гордый взгляд и вдруг замирает с уже поставленной на ступеньку ногой.

Остальные не видят, как я корчу ему издевательские рожи. Приставляю ладони к голове и машу ими, как осёл ушами, высовываю язык, страшно скривив всё лицо. Напоследок делаю жест по совету предка — выставляю правую руку вперёд и энергично бью левой по локтевому сгибу. Никакого горя на моём лице и в помине нет. Даже близко. Наоборот, сияю от счастья не видеть семью свою придурочную аж двое суток. Предок внутри заходится от хохота.

Выражение лица оцепеневшего Хендрика незабываемо. Помещу в сокровищницу лучших воспоминаний. Напоследок делаю совсем неприличный жест. Изображаю, как поливаю им вслед из шланга, который якобы торчит у меня из ширинки.

— Хендрик!!! Ты чего замер⁈ Залезай уже! — гремит голос отца.

— Отец, он… — братец с трудом размыкает уста.

Я тут же снова делаю очень горестное лицо, вот-вот заплачу. Отец ведь из окна голову высунул. Хендрик какими-то деревянными движениями всё-таки взбирается внутрь кареты. Захлопывается дверца. Кучер в ливрее щёлкает кнутом и так по-особому пускает волну по поводьям. Карета трогается. «Скатертью дорога», — желаю им вполне искренне.

— Что это с Хендриком? — обеспокоенно вопрошает дворецкий. — И что вы ему показывали?

Всё он видеть не мог, сзади стоял.

— Да ничего особенного, Дред. Наши с братом детские шуточки. Прощался с ним так.

— А почему у Хендрика такое лицо было? — дворецкий не отстаёт.

— Да особо умным лицо Хендрика никогда и не бывает.

На это он не находится с ответом. Задумывается. Кажется, пытается вспомнить, когда видел у Хендрика умное лицо. Похоже, не удаётся.

— Не расстраивайтесь, Стэн… — дворецкий кладёт мне руку на плечо.

И, как совсем недавно Хендрик, замерзает от моего взгляда, переполненного искренним и чистейшим изумлением:

— Дред, с чего ты взял, что я расстроен?

— Ну как же… — дворецкий никак не может собрать мысли в кучу. — Вы же сами…

Отмахиваюсь:

— Дред, я тебя умоляю. Моей семье приятно было меня видеть в состоянии глубокого горя, понимаешь? А мне что, жалко доставить им удовольствие? Любимой семье?

Комната Стэна.

Готовлюсь ко сну. Стою в одних лёгких штанах перед открытым окном, с наслаждением вдыхаю свежий прохладный воздух. Комары бы ещё не досаждали, совсем было бы замечательно. Несколько кустиков лаванды и базилика в горшках на подоконнике стоят на страже моей комнаты. Мелкий противно жужжащий враг не пройдёт.

Шлёп! А если пройдёт, то я его прихлопну.

Настолько великолепного и беззаботного настроения давно не было. Мне удалось обнаружить неслабые плюсы от постоянного противостояния с любимой семьёй. Зато сейчас ощущаю огромное облегчение, будто сбросил с себя тяжёлую поклажу. Настолько привычную, что груза уже не чувствуешь. Но вот когда он исчезает, тогда и возникает удивительное чувство лёгкости, такое, что хочется летать. И верится, что это возможно.

Строю планы на завтра, и всё время приходится напоминать себе, что скрывать многие свои действия не надо. Срочно нужно сделать всё то, что не стоит светить перед своими ближними. Особенно перед Хендриком. Эта тварь, по какой-то гримасе судьбы являющаяся моим братом, не отберёт, так сломает или испортит. Надо бы с ним как-нибудь разобраться. Кардинально.

Оборачиваюсь на непонятное шебуршание за дверью. Кто-то ко мне скребётся.

Иду открывать, но в руку беру дагу. С некоторых пор не расстаюсь с ней.

— Кого там демоны принесли? — тон в силу настроения благожелательный, хотя слова не очень.

— Ваша милость, это я, — слышу тихий шёпот.

Паула! Что-то неконтролируемое взмётывается от низа живота. Но задвижку открываю через пару секунд, когда удаётся унять в руках неожиданную дрожь.

— Ваша милость, — намного отчётливее и даже громко, потому что шёпот возбуждающе близких девичьих уст льётся прямо в ухо.

Дага со звоном падает на пол. Перед полным отключением разум успевает подать команду закрыть дверь. Затем подхватываю покладисто ойкнувшую девушку на руки и несу на кровать.

КП Архонта

Лять! Сам не знаю, к чему больше относится экспрессивное высказывание. К ситуации или к нежданной гостье. Индикатор сексуального возбуждения рванул вверх с такой неожиданной мощью, что потянул за собой сопутствующие эмоции и ритмы организма. Мощно бьётся сердце, давление подскакивает до ста девяноста.

Короче, я просто не решился гасить эту вспышку насильственным путём. Чревато. Это лёгкую коррекцию можно делать безнаказанно, а эмоции и чувства править — это серьёзно. Но такой вулкан даже пытаться притормаживать не буду.

Дьяволы забери эту девку! Мои энергоботы остановились… а, нет! Сильно замедлились. Вот как мозг в эти моменты отключается.

Стэн уже содрал с девушки ночную сорочку. Интересно, я смогу без его участия в Тень уйти? А почему у меня-то разум тормозит? К чему этот вопрос, когда я так уже делал.

Контакт с девушкой есть, поглядим, в наличии ли опасность. Вот демоны! Да у неё овуляция! Чёртова идиотка! Надо быстренько ей всё почистить, не нужно нам левое потомство.

Хорошо бы разобраться с фертильными возможностями Стэна. Никаких проблем не вижу. Детородная функция — настолько сложный процесс, что заблокировать его пара пустяков. Но не сейчас. Действовать надо аккуратно, поэтому сегодня обойдёмся кратковременной контрацепцией женской стороны.

Задачу возможности передачи зрительного сигнала из глаз в мозг я практически решил. Сейчас шесть энергоботов работают над правым глазом и столько же — над левым. Каждый бот обрабатывает ганглии, накручивая концентрические круги вокруг первой точки. Вернее, дуги, потому что работа начинается с самых крайних ганглий.

Больше дюжины ботов мозг не тянет, начинает тормозить. Двенадцать ботов — самое оптимальное количество. Проверено. Тринадцатый бот увеличивает общий фронт на одну двенадцатую и на столько же тормозит общую скорость. Так что овчинка выделки не стоит.

По итогу скорость работы каждого отдельного бота упала раза в два. Всё-таки управлять дюжиной ботов сложнее, чем одним. Так что я не в двенадцать раз ускорился, а только в шесть. Но и то хлеб, результат будет меньше чем через год. Расчётное время — восемь месяцев.

Ого! А мальчик хват! Всего через пятнадцать минут устраивает второй забег. Если за первый раз его можно смело и грубо обозвать скорострелом, то, надеюсь, второй блин испечёт нормально. Надо послать ему сообщение…

Стэн.

— Давай так, — сказала она и встала на четвереньки, приглашающе мотнув растрёпанной головой.

Пусть будет так. Судя по отсутствию крови и сопротивления при входе, Паула не девственница. Значит, опыт есть.

«Не торопись, сдерживай себя, — бурчит предок, — следи за девушкой, этому делу тоже надо учиться».

Хмыкаю. Пока процесс нравится, но ориентироваться на служанку? Минут через десять чувствую, как подступает, так за чем следить? Паула стонет, подаётся навстречу — чего ждать-то?

Чувствую себя, как переполняемая плотина. Вот-вот вода перехлестнёт или всё снесёт. Д-да! Руки наливаются силой, и я резко притягиваю девушку к себе. Всякое соображение сносит, как взрывом.

То ли от неизжитого детского шалопайства, то ли от того, что бурлящая энергия требует выхода, наношу два резких шлепка по круглому задочку. Паула вдруг резко дёргается, но не от меня, а как-то хаотически, издаёт сдавленные стоны с какими-то всхлипами, зарывшись лицом в подушку.

Продолжалось это довольно долго, я успел испугаться, но вот её судороги начали стихать. Я-то уже успокоился, поэтому валюсь рядом. Гляжу на Паулу настороженно — что-то не так?

Улавливаю успокаивающий хмык предка. Это утешает, не видит он ничего плохого.

— Ты как, Паула?

— Х-хорошо… — голос глуховатый и расслабленный.

Ну и ладненько. Сам-то чувствую себя, как осушённый бокал. Вот только что в нём искрилось и играло вино, а сейчас он грустный и пустой.

Утро первого счастливого дня.

Продираю глаза заметно позже обычного. С наслаждением потягиваюсь, прогоняю энергетическую волну по всему телу несколько раз. Вполне заменяет обычную человеческую зарядку.

Паула улизнула ещё до рассвета. Ещё пару раз на неё взбирался. Девушка оказалась приятной во многих отношениях. Хм-м, и во многих местах. С удовольствием вспоминаю тугую тяжесть налитых грудей. Мой комплимент по поводу её роскошного бюста Пауле очень польстил.

Вскакиваю. Кое-какие разминочные движения всё-таки делаю. Волны волнами, а движение — жизнь. Впереди у меня масса дел, а пока надо на завтрак не опоздать. Хотя чего я дёргаюсь? Как войду в столовую, так завтрак и начнётся. Хоть на полчаса позже, хоть на час. Никого ж нет, замечаний делать некому.

Умываюсь, растираюсь, одеваюсь. Спускаюсь в столовую и благоденствую. Усаживаюсь с торца. Не с отцовского, конечно, а напротив. Но всё равно чувствую себя по-королевски.

После завтрака переодеваюсь в рабочую одежду и вальяжно не выхожу, а выплываю во двор. Сначала кузня, есть важное дело.

— Смотри, Фетц, мне нужен желобок дугой, — обрисовываю задачу мощному мужику в фартуке.

Советуюсь, а затем помогаю. По итогу изделие выглядит совсем по-другому, нежели я представлял. О способе и не говорю. Разок прилетел мощный подзатыльник, за который кузнецу было очень неудобно. Привык так со своим подмастерьем, которого сегодня нет.

Затем к плотнику. С тем было легче. Заказал верёвочную лестницу, вот и всё.

К полудню у меня появился первый собственный тренажёр. На площадке есть бревно на столбах высотой мне по грудь. Иногда прыжки через него отрабатываем, иногда равновесие тренируем. Там и прилаживаю свой первый тренажёр.

— Нет, надо вырезать в бревне канавку, — подошедший Дриз сначала выслушал мою идею, а затем принялся поправлять.

Довод его принимаю без возражений. Торчащие края моего желобка — возможная причина травм. Запнуться об него — запросто.

Идея моя простая и вызывает у наставника интерес. Через желоб пропускаем верёвку, к одному концу цепляем груз, за второй тянем. Получаются движение с сопротивлением. Тренировать можно резкость ударов, выпадов и рывков. Что и начинаю делать сразу после установки с помощью призванного плотника.

Дриз глядит внимательно и оценивающе:

— Посмотрим, будет ли толк…

Он ещё сомневается!

Короче, время до обеда проходит с огромной пользой. Даже успеваю погулять в саду. Не просто так. Тренирую плетение, подсмотренное у Юхана. Диагностирующее, как быстро понял. Ветка или цветок, на который вешаю плетение, становятся как бы прозрачными. В сорванном яблоке мгновенно обнаружил местоположение червяка. Специально червивое выбрал. Зарождающаяся гниль тоже видна. Теперь иду к птичнику, затем загляну в конюшню.

С помощью предка разобрался с технологией плетения. Во время его рисования надо подавать энергию (ману) из источника тоненькой струйкой. Без постоянной подпитки плетение живёт несколько секунд. С боевыми и другими не знаю как будет, а с лечебными так.

После обеда, прошедшего в царской торжественной обстановке, и получасового ленивого возлежания на кровати, принимаюсь за эксперименты. Конюший порадовал меня парой склянок со слепнем и оводом. Слепни медленнее, поймать их нетрудно, а вот как он изловил овода, не представляю. Видимо, резко прихлопнул, потому что тот двигается как-то скособочено.

Попытка номер один. Овод после воздействия зелёной волной моментально выправляется и начинает бодро жужжать. Хм-м, моя энергетика всем в помощь? Делать мелких тварей отвратительно бодрыми не входит в мои планы.

Берусь за слепня. Пробую хоть немного изменить оттенок подаваемой энергии. Из зелёной сделать салатовую или усилить до изумрудного. Разочарованно гляжу на повеселевшее насекомое. Такое впечатление, что он даже подрос. О! Если это не обман зрения, то, может, увеличить слепня до метрового размера и набить ему морду?

— Мелкие, подлые, гнусные твари! — так я их заклеймил и пошёл заниматься на своём тренажёре.

Здорово! Удары локтем и кулаком явно становятся быстрее. Стартовый шаг при выпаде или уходе тоже ускоряется. Даже на собственный взгляд заметно. И не только мой: в глазах наблюдающего за мной Дриза разгорается огонёк. Подходит ближе.

— Вижу теперь, что смысл есть в твоей поделке, Стэн. Давай связку целиком…

Ну мы и дали. По сути, все связки надо выстраивать заново. Турборежим изменяет динамику движений. Большое ускорение требует и большего замедления. При круговых движениях тоже приходится увеличивать тягу.

— Не скажу, что ты сравнялся с Хендриком, — задумчиво подводит итоги тренировки наставник, — он хорош для своего возраста. Но через несколько месяцев ты сможешь его удивить.

Хмыкаю. Несколько месяцев — это ты загнул, наставник. Несколько недель, не более. Разумеется, вслух ничего не говорю. Обожаю делать сюрпризы. Особенно неприятные. Особенно Хендрику.

— Наставник, только не говорите ему, что это я придумал.

— Как скажешь, Стэн, — какое-то время он держит на мне внимательный взгляд.

Мне не жалко, если тренажёром станут пользоваться ратники. Даже для Хендрика не жалко. Всё равно я буду использовать его эффективнее всех. Но первым делом мой славный братец захочет испортить приспособление. Сразу после того, как узнает, чья это задумка. Хобби у него такое — ломать всё, что я делаю. С наслаждением извращенца.

Вечером, когда сумерки сгустились достаточно для моих планов, приходит Паула. Одетая, как велено. Замечательно. Даже штаны у неё нашлись.

— Проходи, — закрываю за ней дверь.

Девушка моментально повисает на моей шее. Это приятно, что уж тут. Не удерживаюсь от того, чтобы подхватить её на руки. Но несу я её не к кровати, а к окну. Там усаживаю на подоконник, объясняю, что от неё требуется.

— Зачем это? — Паула морщит носик, сидя между комнатными цветами.

— Всегда нужно иметь запасной выход. Будь мы на первом этаже, ты могла бы просто выпрыгнуть.

Всё равно не понимает. Вздыхаю:

— Ты хочешь, чтобы нас застукали? Как ты думаешь, что с тобой сделают, когда поймают ночью в моей комнате? Голую?

Только сейчас она бледнеет от реальной перспективы. Для начала её высекут на конюшне. И это не будет лёгкая и приятная эротическая экзекуция. Спину превратят в кровавое месиво.

Затем вышлют обратно в деревню. Без всякого пособия. Родители в восторг, понятное дело, не придут. Не столь страшна подмоченная репутация, но ведь придётся приданое собирать. Причём богатое, потому что она уже перестарок.

Замотивировал? Теперь можно приступать к тренировкам. Лестница с одного края заканчивается палками со скобами, которые цепляю за подоконник. Палки немного длиннее его ширины, чтобы обеспечить промежуток со стенами.

— Давай вперёд.

Паула опасливо и медленно становится на четвереньки ко мне передом, а к лесу задом. Выбиралась она минут десять.

— Сразу отходи шага на три, — командую, глядя сверху.

Короче, тренировка идёт полным ходом. Цветы приходится переносить на другое окно.

Приемлемого результата мы не достигаем даже тогда, когда я её предупреждаю:

— Если ты за десять вдохов не справишься, после приезда родителей ко мне ни ногой!

— Да мне же ещё одеваться придётся! — вспикивает жалобно.

О, это мысль!

— Точно! Раздевайся!

Идея состояла в том, чтобы потренироваться в скорости одевания. Но она с треском проваливалась, как только я увидел Паулу голой. Слаб человек, слаб. Ну и красивая она всё-таки. Особенно когда без ничего. Как метко сказал кто-то, горничная — ежели её раздеть — ничем не уступит аристократке.

Вечером следующего дня.

Ночь была прекрасна, день результативен, поэтому не могу согнать с лица выражение полного довольства. Моя разлюбезная семейка вернулась. Вежливо встречаю их у входа:

— Папенька, маменька, — лёгкий поклон, — Хендрик, Сесилия, — эти обойдутся без поклонов.

Продолжаю ритуал встречи, пока они таращатся на меня с недоумением. Кроме Хендрика, который что-то подозревает.

— Как съездили, всё ли прошло благополучно на балу? Как там наш замок, стоит?

— Всё хорошо, сын, — граф небрежно похлопывает меня по плечу.

Матушка обозначает движение приобнять. Делаю вид, что счастлив.

Все проходят в дом, сопровождаемые моим приветливым взором. По-настоящему приветливым. К моей семье можно применить пословицу о гостях, только наоборот. Первый раз радуюсь, когда они уезжают, а второй, когда возвращаются. Начал чувствовать скуку без них, не с кем поцапаться.

За ужином персонально ко мне никто не обращается, но зарождается подозрение, что беседу ведут для меня.

— Маркиз ди Мертон — отличная партия для нашей Сесилии, — заявляет отец.

Матушка довольно улыбается, Сесилия рдеет. Маркиз, а это значит, что он наследник герцога ди Мертона. М-да, лучше только сын короля.

Слышал об этом герцоге. Да и не так уж много герцогов в королевстве, чтобы их не знала каждая собака. Их всего-то четверо, и герцогство Мертония — не самое последнее.

— Сесилия переплюнет Амалию, — рассудительно комментирую.

Амалия-то вышла замуж за графского сына, причём не первого. Так что выше виконтессы она уже не прыгнет. Зато Сесилия — потенциальная герцогиня.

— Приданое? — мне натурально любопытно. Герцогский сын просто так графскую дочку не возьмёт.

— Баронство Фонтейн отдам, — морщится отец.

Понимаю его прекрасно, кому хочется земель лишаться. Но родство с герцогами того стоит. Однако папашка не останавливается:

— И придётся вассальную присягу давать.

Жёстко. Это уже жёстко. Насколько понимаю, есть какие-то встречные обязательства. И неслабые. Наше графство то ли второе, то ли третье по мощи и заметно усилит Мертонов. Так-то мне глубоко начхать, но знать, что происходит вокруг, будет не лишним.

— Помолвку устроим в начале зимы, а свадьбу сыграем в начале лета.

Прячу затаённую улыбку. Оставить меня за бортом в таких торжествах не получится. Аристократический народ не поймёт. Папашку и мамашку один вопрос герцога «а где ваш младший» поставит в крайне неудобное положение. А значит что? А то, что придётся меня наряжать по полной. При том, что они вообще не знают, как это делать. Напоминать об этом, разумеется, не стану.