Летний особняк Гревисов.

Тренировочная площадка. Две недели после ранения.

Фехтованием и прочими полезными физическими упражнениями я стал заниматься вечерами. Сначала физическая разминка без фанатизма и не до седьмого пота. Только до первого, с неустанным самоконтролем.

Надрез на сердце зарастил полностью неделю назад, теперь просто тренирую главный мотор тела, постепенно увеличивая его в размерах.

Я совершил важнейшее открытие для себя. Наверное, в принципе, это сможет сделать любой целитель, даже слабый. Если догадается и если умеет работать с собственным организмом. Мне удалось отменить эффект детренированности для своего тела. Как бы приказал ему не откатывать физическую форму вниз при временном отсутствии регулярных занятий. Как это сделал, никому не скажу. Такой секрет можно только продать. За немаленькие деньги.

Теперь могу валяться целыми днями на кровати на протяжении многих недель, но сила, быстрота и выносливость мышц не уменьшатся ни на йоту. Сейчас я могу только расти, мне не надо бежать вперёд лишь для того, чтобы оставаться на месте, как приходится делать всем остальным.

Накрутил гусиным шагом по периметру площадки шагов сто. Щедро залил мышцы свинцом так, что принимаю вертикальное положение с трудом. Встряхиваю поочерёдно ногами, посылаю очищающий импульс силы, слегка усиливаю кровоток. Через полминуты ощущение тяжести исчезает, и я снова иду в положении приседа. На этот раз дистанция больше шагов на двадцать.

Делаю паузу подольше, за расслабляющим импульсом посылаю стимулирующий. Но после третьего прохода, уже на полторы сотни шагов, испытываю приступ голода и слабости. Хороший признак, организм затратил на усиление мышц весь оперативный запас энергии.

Ещё немного поделал упражнения на растяжку, повисел на перекладине. С четверть часа колотил тугой мешок, набитый песком и соломой. Кулаками и локтями. Предок его почему-то грушей называет. И в конце сел на лавочку отдыхать.

Прелесть вечерних занятий ещё в том, что рядом нет Хендрика. Братец занимается по утрам. Я в это время пропадаю в библиотеке. Дриз подходит только изредка, сам упражняется поодаль и вполсилы. Так, чтобы рефлексы держать в тонусе. Он же не умеет, как я.

Чтобы нарастить физические возможности, надо бы тренажёры какие-нибудь придумать. Утерянные в веках методы тренировок, как говорит предок. Разберёмся. Хорошо бы ещё поднять скорость реакции. Хотя бы раза в два. Тогда у меня появится ещё одно преимущество. Полагаю, что лучшие бойцы потому и лучшие, что у них от природы более быстрые рефлексы. А уж затем всё остальное, добираемое многолетними занятиями.

С приятной усталостью в теле и подгоняемый зверским голодом пробираюсь на кухню.

Персонал кухни встречает меня настороженно.

— Тётушка Хлоя, перекусить бы мне чего по-быстрому? — делаю просительно умильное лицо.

Повариха у нас дама монументальная, второй молодости. В ответ на мою просьбу досадливо потирает бок сзади и ворчит:

— Ужин всего через час, ваша милость. Неужто не потерпите?

Паула рядом что-то бодро шинкует, стреляет в меня глазками так, что я несказанно удивляюсь. Не часто увидишь в девичьих глазах такую пикантную смесь кокетства и опаски. А ведь тогда я врезал ей не хило. Тоже прокатывает как способ обратить на себя внимание девушки?

Ладно, позже разберёмся с этой потенциальной педофилкой. Ишь, глазки она мне тут строит, кобыла девятнадцатилетняя. Сейчас мне надо как-то успокоить зверский аппетит.

— Тётушка Хлоя, ну-ка подойдите ко мне! — на этот раз ничего просительного в голосе нет, чистой воды приказ.

— Чего ещё удумали, ваша милость, некогда мне… — с ворчанием, но всё-таки приближается.

— Стойте спокойно, я посмотрю… — непроизвольно копирую интонации целителя Юхана.

Не подчиниться невозможно, тем более они челядь, а я графский сын. Какой-никакой.

Касание ладонью, диагностический просмотр, быстрый нырок в Тень и малое воздействие. На большее не способен и без того испытываю приступ лёгкого головокружения. Не из-за исчерпания источника, а в силу дефицита общей энергии в организме. Но средней тяжести спазм, возможный предвестник радикулита, снят.

— Ну-ка покрутите корпусом, — показываю как. — Теперь назад и вперёд…

Повариха с радостным изумлением обнаруживает отсутствие даже слабых болевых ощущений, явно наслаждается свободой движений. Паула расширяет глаза.

— Это так. Временное облегчение, — немного спускаю Хлою с небес. — Полное лечение надо делать перед сном. Тогда за ночь полностью придёте в себя. Так что вечерком загляну к вам. А Паула меня проводит.

После такого женщины захлопотали с удвоенной скоростью, и через пять минут передо мной стояла огромная кружка со свежесваренным киселём и горячая лепёшка в две ладони размером.

— Стойте, стойте, хватит!

Протест мой кое-как останавливает их пыл. Но появившуюся передо мной вазочку с вишнёвым вареньем всё равно не убирают.

Прикончив лепёшку и опорожнив кружку, сбегаю от них на конюшню. Приходит в голову светлая идея, что лучше всего упражнять свои целительские навыки на животных.

За ужином Хендрик попытался утянуть десерт Сесилии. Зря. Она сегодня без чёлки. Как только я это заметил, всмотрелся. Чем-то всё-таки свела прыщик до той степени, когда можно запудрить. Поэтому сестрица незамедлительно и хлёстко лупит по загребучей руке Хендрика. Ну, ей-то можно.

Ужин проходит в тёплой, семейной обстановке. Помогает мой дружественный и приглашающий взгляд, который я время от времени бросаю на брата с сестрой. «Ну, давайте, пробуйте, — как бы говорю им. — У меня такие шикарные пинки для вас заготовлены, чего им просто так пропадать?»

Но нет. Как в рот воды набрали, даже стараются не глядеть в мою сторону.

— Стэн, ты выздоровел? На площадке двигаешься энергично.

Чего это отец вдруг озаботился моим здоровьем? Делает вид, что ему на меня не начхать? Не к добру. Поэтому отвечаю осторожно:

— Больным меня уже не назовёшь, но до полного восстановления физической формы ещё далеко.

— Далеко — это сколько?

— Месяц, наверное, — пожимаю плечами. — Как пойдёт. А зачем вы спрашиваете?

— Тебе надо возобновить учебные бои с Хендриком. Не боевым оружием, разумеется, — поправляется граф в последний миг.

Вот она, ожидаемая неприятность. Надо выкручиваться:

— Извините, папенька, я как-то раньше не замечал, чтобы вы особо за меня переживали. Поэтому не могу взять в толк, зачем вам это?

Хендрик затаённо усмехается.

— Тебе и Хендрику это полезно для совершенствования навыков, — отец говорит настолько веско, что моя старая ещё не полностью изжитая натура очень хочет согласиться.

— Мне будет полезно, — кидаю кость своей не до конца забитой соглашательской части. — А вот Хендрику — нет. Ему надо совершенствовать навыки с Дризом, потому что наставник — мастер и намного сильнее его. Со мной брат будет только расслабляться, потому что я здорово ему уступаю. Никакой пользы Хендрику от наших поединков не будет, а развлекаться он может и по-другому. В свободное от занятий время.

Усмешка брата куда-то исчезает, а граф озадачивается. Какой-никакой, а он мужчина, поэтому рациональные доводы игнорировать не может.

— Кстати, сын, — в дело вступает матушка, — ты перед Сесилией извинился?

Ни один мой промах, настоящий или выдуманный, не остаётся без того, чтобы потыкать меня в него, как котёнка в его неприглядные дела! Как хотите! В эту игру можно играть не только вдвоём.

— Совсем забыл! — хлопаю себя ладонью по лбу. — Извини, Сесилия, я как-то не подумал, что тебя это заденет.

Сестра одаривает меня мрачным и непреклонным взором:

— Не извиняю.

Пожимаю плечами. Сделал всё, что от меня требовали, можно умыть руки.

— Тебе придётся постараться, сын, — отец пытается пригнуть меня тяжёлым взглядом.

— Постараюсь, отец, — опять легко соглашаюсь и делаю ход конём. Очень сильный ход. Домашняя заготовка: — А сама-то Сесилия перед тобой извинилась, отец? — только мне что ли расплачиваться за свои промахи?

В меня вперяются недоумённые взгляды всей семьи. Лишь в глазах сестры смутное беспокойство. Да, зря ты настолько непробиваемая! Приняла бы извинения, и тема была бы закрыта. К всеобщему удовлетворению.

— Ну как же? Отец, она же намекнула в том разговоре, что ты — жадный скряга, которому жалко серебрушку на новую рубашку родному сыну! Как же вы забыли-то!

Если бы с небес ударила молния прямо в стол, а сопутствующий гром разнёс в мелкую крошку всю посуду, это не произвело бы большего впечатления. Нависает гробовая тишина, настолько глубокая, что я почти слышу ток крови, окрашивающий лицо Сесилии в яркий багрянец. В отличие от неё у родителей кровь отливает от лица. Хендрик просто замирает, притворяясь отсутствующим.

«Получи, фашист, гранату!» — с такими непонятными словами где-то внутри заливается хохотом фантом моего предка. И то, это ведь тяжкое по сути оскорбление. Не знаю полный бюджет графства и собственно графской семьи, но первое наверняка исчисляется тысячами золотых в год, а второе — сотнями. А если переводить в серебро, то сотнями пудов.

— Ты преувеличиваешь, сын, — граф находит силы вытолкнуть из себя несколько слов.

На дочь старается не смотреть, та тоже глазки от него прячет.

— Ну, мне вот так показалось, — снова легко отступаю, принимаясь за травяной чай с булочкой. — Я поэтому и постарался перевести тему, чтобы вы не заметили промах Сесилии.

Если тебя хотят сделать крайним, выстави крайним кого-то другого. Неприятного тебе, разумеется. В конце концов, это наслаждение: видеть, как один твой враг крушит другого твоего врага. Особенно, если сам их стравил.

— Прости, Сесилия, — короткий взгляд на отца «смотри, папуля, ещё одна попытка». — Я больше никогда не буду пытаться тебя выручать. Даже если тонуть при мне будешь. Иначе меня опять за это ругать начнут.

От моего выверта все буквально цепенеют. Он не совсем логичен, но моя семья настолько пришиблена, что возражений найти не может. Толковых, по крайней мере.

Сестра на этот раз молчит. Любой на её месте растеряется. То ли извинение, то ли угроза — поди разберись.

Весело прошёл ужин. Я страшно доволен. Интересно, а кто такие фашисты?

«Очень нехорошие люди. Твоя семья на них похожа», — предок весело даёт справку.

Поздним вечером захожу в комнатушку поварихи. Паула сопровождает меня молчаливой тенью. Собственно, она тоже тут живёт. Тётушка Хлоя сидит на кровати, одетая. Хмыкаю. Велю облачиться в ночную сорочку или как она привыкла спать.

— Я могу работать через простыню или даже одеяло. Но лучше через простыню.

Отворачиваюсь. Шуршит одеждой смущённая повариха, Паула ей помогает. Самое лучшее — непосредственный контакт с телом, но такого наши обычаи не допускают. Ладно, справлюсь. Нет тут ничего сложного.

Сажусь рядом, женщина лежит на животе. Кладу руку на поясницу, закрываю глаза, соскальзываю в Тень. Всё не просто, а очень просто. Тётушка Хлоя в принципе здорова, но где-то как-то застудила поясницу. Некоторые мышцы очень легко переохлаждаются, там начинаются несильно опасные, но неприятные процессы, возникают болевые ощущения…

Снимаю всё это. Прогоняю общеукрепляющую зелёную волну по всему телу, с эпицентром в районе талии. Вернее там, где она должна быть. Активирую процессы торможения в мозгу, повариха и без того размякшая, впадает в царство Морфея легко и безмятежно.

— Ваша милость…

Паула запинается и вроде краснеет. В полумраке плохо видно.

— Эта, я тут ногу обожгла, — показывает пальцем на правое бедро и снова смущается. — Надо показывать?

— Не надо, — сажусь на стул, ставлю её боком.

Как там Юхан делал? Пробую, что-то не получается у меня диагностический просмотр. Приходится снова в Тень уходить. Несильный ожог, волдырей нет. Но площадь почти на полбедра. Пробую. Лечащая зелёная волна у меня получается. Сейчас, впрочем, это не волна, а как бы облачко в форме одеяла, накрывающее пострадавшее место.

— Как?

— Ой, как хорошо, ваша милость… — девушка чуть качнулась, придерживаю её за талию.

Что-то мощно толкнулось изнутри навстречу непроизвольному движению Паулы. Она ведь симпатичная, и бёдра у неё такие крутые… тут же внутри вырастает каменная стена. Не хватало ещё! Это Хендрику даже бастарда простят, а мой прокол отец легко использует для полной опалы.

Встаю, усаживаю её на стул. По-моему, при таком воздействии пациент непроизвольно млеет. Мышцы временно слабеют. Надо на будущее учесть и укладывать или хотя бы усаживать больных.

Ухожу к себе. Мне тоже пора расслабиться.

Летний особняк Гревисов.

Стрелковый полигон графской гвардии.

Тот редкий случай, когда утром я не в библиотеке. Всё пытаюсь с подачи образа своего предка разгадать тайну успешного отражения стремительной атаки. Предок утверждает, что технически это невозможно, когда скорость нападения превышает некий предел. И предел этот опытными бойцами пересекается довольно легко.

Вывод один. Я его помню, а вот подробности разговора в сновидении уже улетучиваются из памяти. Сны обычно плохо запоминаются. А вывод простой и скучный: как только противник выходит на ударную позицию, нельзя покорно дожидаться атаки, нужно немедленно реагировать. Разрывать дистанцию, уходить в сторону или самому атаковать, одновременно принимая меры для ухода от встречного выпада.

Прокручиваю в голове те редкие эпизоды, когда Хендрику удавалось отразить атаку Дриза или уклониться от неё. Да, всё правильно. Беда Хендрика в том, что он далеко не всегда может распознать готовность наставника к нападению. У меня складывается впечатление, что Дриз может нанести удар даже из положения стоя на одной ноге, вытянув другую назад. Никогда не видел его в такой дурацкой позе, но я в него верю.

Но всё-таки скорость реакции надо поднимать. Хотя бы раза в два по отношению к обычной. Иначе мне никак не выстоять против опытных и сильных бойцов. И предок дал совет с чего начать. Поэтому я здесь, наблюдаю, как тренируются лучники.

Саккады, вот какое слово всплыло в памяти. Еле вспомнил. Движение зрачков. Чем оно быстрее, тем более быстрое движение ловится взглядом. Движение стрелы после некоторой тренировки уловить удаётся. Меняю место наблюдения, надо пробовать с разных углов.

Через четверть часа ясно осознаю, что под острым углом фиксировать полёт стрелы заметно легче. С этим всё ясно.

— Парни, а арбалетчики упражняться не будут?

— После обеда, ваша милость.

Но мою просьбу пострелять выполняют. Пара ратников приходит с арбалетами. Так-так, а вот болты увидеть в полёте не получается. Даю отмашку «достаточно» и ухожу.

Передо мной непаханое поле неотложных задач. Если с помощью возможностей дара я могу делать с собой всё, что захочу, то методы обычных целителей мне неизвестны. Кроме общего воздействия на организм целиком. Видимо, самое простое и то, что доступно сразу. Надо для начала хотя бы научиться фокусировать воздействие. Ограничивать уже умею. И работать без входа в Тень.

Так что тот злополучный прыщик у Сесилии по общепринятой методике я действительно вылечить не мог.

Обед.

С некоторых пор меня перестали шпынять на каждом шагу. Изредка всё-таки бывает. По инерции. Но сейчас любая колкость в мою сторону заканчивается полным афронтом, после которого инициатива начинает активно иметь инициатора (постоянно мне мой предок какие-то новые словечки подбрасывает). Причём в режиме садо-мазо (вот опять!).

Это открытие для меня. Зло вышучивать кого-то интересно только тогда, когда жертва страдает от насмешек. Пугать забавно того, кто пугается. Бить замечательно того, кто не способен ответить. Последнее отвратительно, конечно, но идеально вписывается в натуру моего славного братца.

Родственничкам больше мешает не то, что я больно отвечаю, а то, что меня стало невозможно пробить. Внутри меня словно выросла толстенная гранитная стена, которую бьющие в неё стрелы не способны даже поцарапать.

Маленький мальчик, который с плачем бегал жаловаться родителям, после того как Хендрик изваляет его в грязи, остался в прошлом. Неизбывное детское горе от испачканного нового костюмчика усугублялось тумаками от родителей. Моральными, а то и физическими. За то, что не сберёг одежду. С некоторых пор и покупать новое почти перестали. Зачем, если оно на следующий день становится стираным или даже штопаным?

Помню любимую игрушку, подаренную каким-то родственником на день рождения. До сих пор любимую, хотя её давно нет. Дракон, как-то хитро вырезанный из камня. Вынес его на третий день поиграть на воздухе.

— Как-то он плохо летает! — насмешливо говорит брат Хендрик, прикладывая руку над глазами козырьком.

— Ты что делаешь! — кричу в панике уже на бегу к улетевшему от лихого пинка дракоше.

Опять плач и горе от сломанного крылышка, которое я так и не смог приклеить обратно.

Издевательства надо мной спадают не потому, что моя родня осознала, что так нельзя. Их кураж тоскливо исчезает при виде моего полнейшего равнодушия. Возможно ещё, что они стали видеть в моих глазах обещание всех благ, пожелания счастья и больших успехов в личной жизни.

Ни одно их «доброе» дело теперь не остаётся без соответствующего вознаграждения. Как-то незаметно отец прекратил требовать от меня вымаливать прощение у Сесилии. Умылся, грубо говоря.

— Стэн, я слышал, ты пользуешь своим даром дворовых слуг? — осведомляется граф, когда мы приступаем к жаркому.

Реагирую только лицом и слегка дёргаю плечом. Форма согласия, от которого можно потом откреститься. Дескать, не отвечаю на глупые наветы. Хотя отрицать бессмысленно: обета молчания никто не давал, и мои лекарские подвиги наверняка были известны всему дому уже на следующий день после излечения поварихи. К тому же я не ограничивался домашними слугами. Избавил конюха от начальной стадии остеохондроза, плотнику остановил и даже повернул вспять ослабление зрения. Теперь наш славный конюший встречает мою милость в своих владениях чуть ли не хлебом-солью и смотрит на меня снизу вверх. Ухитряется это делать, несмотря на то, что на голову выше. А плотник пристроил на дверь в мою комнату хитрый засов. Замок не предусмотрен, но зайти теперь туда без разрешения никто не может. Даже когда меня нет.

— Чего молчишь, Стэн? — отец нажимает, все остальные предвкушают.

Один раз я им уже отказал в той дурацкой и изрядно надоевшей истории с прыщиком Сесилии. Но вот они увидели ещё одну причину возобновить разговор.

— Не только дворовых, — отвечаю с абсолютным равнодушием, — но также лошадей и прочую скотину. Гусей только не лечу, ненавижу их. Хотя жаркое из них вкусное.

Одобрительно гляжу в тарелку.

— Кстати, отец, вчера вылечил твоего любимого Троя от воспаления глаз. Лекарь с тебя золотой точно стряс бы. А то и два.

Упрёк «нет, чтобы спасибо сыну сказать» остался на языке, но представляется мне, папашка его всё-таки почувствовал. Породистого скакуна Троя отец обожает. Уж точно относится к нему лучше, чем ко мне.

— Выходит, сын, если что, мы можем к тебе обратиться? — граф доходит до сути.

— Нет, отец, не можете, — ответ у меня давно заготовлен. — Вы же не лошади и не коровы. Их-то, если что, не жалко.

— Сынок, а бывали промахи при лечении животных? — мама в каком-то смысле молодец, всегда старается поддерживать мужа.

— Нет, — режу гусятину на мелкие кусочки и отправляю их в рот.

— Тогда чего ты боишься? — отец упирается в меня взглядом, полагая, что я загнан в угол.

Сесилия делает вид, что разговор её не касается, Хендрик уже в предвкушении от перспективы сделать из меня личного лекаря. Начнёт дёргать меня по поводу любой занозы или синяка. Таких украшений он редко избегает при занятиях с Дризом.

— Во-первых, папенька, я не обучен. Даже простых вещей, которые делал Юхан, не знаю и не умею…

— Не ври! Он рассказывал, что себя ты сам излечил! — граф строжает.

— Я и не вру, — пожимаю плечами, с удовольствием добивая жаркое. — С собой-то я могу делать, что хочу. Дар же во мне сидит, ему не надо выглядывать наружу.

— Первый раз такое слышу, — граф не сдаётся, все остальные наблюдают, как я пытаюсь выкрутиться.

И понятно, за кого переживают.

— А вы много о целительстве знаете, папенька? — отвечаю ему прямым простодушным взором. — Откуда? Я вот в нашей библиотеке ничего не нашёл. Мне учиться надо. Пока приходится самому упражняться. На лошадях, на поросятах…

Это первый довод. Самый осторожный и безобидный. Он не единственный. Но главное я приберегу. Хотя язык чешется, но сейчас нельзя.

— Почему бы вам, папенька, не попросить того же Юхана поучить меня?

Моё предложение энтузиазма не вызывает. Ожидаемо.

— Он запросит плату золотом, — бурчит граф, снимая с меня давящий взор.

— Ну, если нам в семье не нужен собственный целитель, то и не платите, — с вожделением подтаскиваю к себе кусок пирога с потрохами.

— Ты можешь сам научиться, — мама пытается оправдать скопидомство мужа.

— На самостоятельное обучение нужно в десять раз больше времени, — отвечаю, даже не глядя на неё. — Это если учебники есть. Или какие-нибудь записи. А без них… забудьте, короче.

Небрежно машу кистью в сторону, закрывая тему.

Рассчитывать на щедрость графа не приходится. Надежда настолько слабенькая, что её почти нет. Поэтому содействие отца в своих планах не учитываю.

Сейчас размышляю над одной проблемкой. И продолжаю, уже отдыхая в своей комнате. Есть такая подлая порода насекомых, изрядно отравляющая жизнь животных. Лошадей и коров, в основном. Слепни и оводы, использующие их плоть для своего существования. Слепень кусает лошадку, пьёт кровь, место укуса обычно болезненно. Хорошо, если просто чешется.

Оводы ещё хуже. Откладывают личинку под кожу. Она там растёт, развивается. Когда вырастает — прогрызает кожу, и наружу вылетает взрослая особь. Разумеется, животное страдает. И шкура после забоя теряет в цене. Потому что дырявая.

Укусы этих гнусных мелких тварей залечивать я умею. Но способ мне не нравится, приходится в Тень нырять, а это очень затратно. Если требуется убить дюжину личинок подряд с выводом их наружу, то появляется головокружение. Ещё не умею убивать их на расстоянии. Слуги постоянно окуривают конюшню, разбрасывают пучки фижмы, растения с отпугивающим запахом. Но как хорошо было бы ударить какой-нибудь аурной волной по всему помещению и уничтожить всю заразу одним махом.