Довольно быстро стало понятно, что привести в себя Георгия Алексеевича не удастся. Вот тебе и истинный маг. Тренированный разум и всё в таком роде. Не выдержал испытания, которое прошёл стихийник. Впрочем, наследники и главы семей редко были по-настоящему сильными магами. Агнесса, насколько я знал, и вовсе этот рубеж не одолела, да и не пыталась, кажется. Семён Орлов был слабым воздушником и также не пытался развивать магические способности. Ему хватало мороки с добывающими предприятиями рода. Вот Чесменский, как самый малозначительный из глав семей, чуть ли не половину своих доходов тратил на развитие дара и, пожалуй, на сегодняшний день был самым сильным магом в башне. Ну кроме тех, кто служил в гвардии. Потому что сила мага, в том числе, в практике и умении не обгадиться под вражеским «Огненным дождём» или даже просто под автоматными очередями.
Сразу после того как хранитель резюмировал победу моей семьи и невменяемое состояние бывшего главы, меня выставили из башни Орловых быстрее собственного визга. Попутно намекнув, что тайны рода должны оставаться тайнами. Хорошо хоть печать «Забвение» не предложили наложить. Я бы не согласился — опасно для мозга.
Сестра обняла меня на прощание. А я подумал, что лет через двадцать-тридцать у башни вполне возможно будет новый глава. Женского пола. Вика очень быстро втянулась во всю эту боярскую чепуху. И интригу с устранением Георгия Алексеевича разыграла почти безупречно. И пусть Викентий думает, что это он использовал Вику. На самом деле ему теоретически было наплевать на историю, случившуюся с моей семьёй. И уж точно он не собирался терять ещё одного брата. Так что Вика только что всей башне показала, что отрастила отнюдь не молочные зубы.
Забавно, думал я, сидя на борту любезно предоставленного мне родом флаера. Идёт война. Позавчера чуть не заморозили Воронеж, а вчера погибли члены императорской семьи. Не говоря уже о тех, кто стал «сопутствующими потерями». А башни живут так, будто нет никакой войны. Как будто то, что творится за укутанными чарами стенами, — незначительные пустяки, не стоящие внимания. Глад, мор, война, а Орловы гоняют свои мелкие разборки за власть. Думаю, такое же равнодушие к проблемам империи царит на третьих уровнях полисов, среди работяг. Император, как тот же Трофим. Помер — и хрен с ним.
Вот в земствах прямо вой до небес стоит. Всякие траурные церемонии и ритуалы будут. И многие люди искренне плачут, не думаю, что репортажи из губерний сплошь постановочные. Люди, которым под рукой императора жилось хуже, чем всему остальному населению империи, горевали о потере сильнее и искреннее тех, чья жизнь была относительно комфортабельной. Даже сборы в пользу жителей столицы организовывали по всей стране именно в земствах и губерниях. Почему так? Ответ «потому что люди в провинции тупые» меня не устраивал. Может быть, те, кто испытал реальные трудности и горе, более склонны сочувствовать другим и острее переживают даже далёкие от них трагедии. Не знаю. может это и есть «истинная магия». Факт в том, что я тоже по поводу гибели императорской семьи не испытывал почти ничего. Кроме злости на того, кто допустил всё это. Но даже это чувство было слабым, вялым, как осенний огурец. «Так устроен этот сучий мир, Боярин», — как-то сказала мне Заноза на мои возмущения. Лучше и не скажешь. Так в этом лесу истари было заведено.
— Прекрасного дня, Родион Романович, — слишком бодро поприветствовал я моего учителя.
Тот, видимо уловив некоторую фальшь в моём голосе, с недоумением покосился на меня, пожал плечами и ответил:
— Не сильно хуже других, Алексей. Сегодня ночью судьба покарала за меня врага, до которого я даже не мыслил дотянуться. Так что, пожалуй, день действительно неплох.
Это он об императоре. Ну да, Синицыну скорбеть в этой ситуации вообще не о чем.
— Скрижаль доставили? — спросил я, хотя раз Синицын здесь, то скорее всего ответ «да».
Ни за что не поверю, что Родион Романович не рванул за вожделенным артефактом сразу, как я выдал координаты спрятанной реликвии. Он человек с железной волей, но ждать столько лет… Я бы точно рванул.
— Да, доставили, — ожидаемо ответил он. — Я даже успел немного поработать со «скрижалью», духи предков, что за дурацкое название? Управляющие контуры целы. Но внутри за эти годы такое наросло… Скорее всего придётся чистить память артефакта перед тем, как проводить испытания. «Скрижаль» насосалась каких-то схем из дряни, которые обеспечивали движения и магические способности чудовища, которое вы уничтожили. Не строй такое лицо, естественно, ребята мне рассказали. Я уже почти свой для твоей команды. Но у тебя такое лицо, как будто тебя распирает. Что за новости? То, что ты как-то поучаствовал в разнесении в пыль старого города в Муроме, я в курсе.
— Да что за инсинуации, Родион Романович! — Досадно. В покер мне с Синицыным лучше не играть. — Я просто оказался рядом. И немного поучаствовал в разгребании завалов, оставшихся от Генерального штаба. — Синицын слегка усмехнулся.
— Тот же артефакт, что пытались задействовать в Воронеже? — спросил он без вопросительной интонации.
— Да. Он у Орды явно не один.
— Как странно. Всё же Муром не Воронеж. Уже вовсю муссируются слухи, что без предательства не обошлось. Обвиняют Морозовых. Якобы именно их вассалы взяли штурмом испанское посольство. Даже причину приводят — им в прошлом году император отказал в сватовстве к княжне Ольге Борисовне. По мне так чушь полная, — он внимательно всмотрелся в моё лицо и сделал неожиданный вывод: — а без предательства, судя по всему, всё же не обошлось. Или ты, Алексей, так думаешь.
— Это тема, которую я категорически не собираюсь ни с кем обсуждать, Родион Романович. А вот что хотелось бы обсудить…
Я попробовал воплотить тот самый символ, который «загнал» в печать изгнанника во внутреннем мире. И — о чудо — он воплотился. Чёткий. Правильных пропорций. Нужного размера. Эфира на воплощение потребовалась капля. А почувствовал… я даже не знаю, что это было. Огонь во всех его проявлениях. От малой искры едва тлеющего угля до пламени горящего дома. Ярость, голод. Мой нос будто уловил запах далёкой гари, а во рту поселился кислый привкус белого пепла. Всё это мелькнуло на мгновение, даже голова закружилась. Так вот что истинные маги называют «пониманием»!
Синицын, непарламентски ругаясь, одним толчком неструктурированного эфира разрушил мою печать, из которой уже рвался на свободу язычок пламени.
— Орлов, твою мать! — рявкнул он. — Я бесконечно рад, что тебе удалось воплотить свой первый знак! Но какого хрена ты направил «зажигалку» на меня!
— Прошу прощения, Родион Романович! — мне хотелось провалиться сквозь бетонное покрытие на третий уровень. — Я впервые воплощаю знак в реальности! Не подумал.
— Не подумал он… Ты впервые воплотил знак, Алексей? В реальности… Хм. Ты что, воплощал знаки во внутреннем мире? Совсем с глузду съехал? Хочешь тонкие связи в гармониуме пожечь к дряни?
— Ээээ, что? — вот так новости. — Да вроде ничего такого не почувствовал. Я даже не понял, что это знак. Это выглядело… как проекция, что ли?
— Ты вообще не должен ещё ничего воплощать. Таких гениев не бывает! Откуда ты получил «осознание»? То, что ты невероятно сильный стихийник огня, вообще не должно помогать.
— Ну, это скорее чит, чем гениальность, Родион Романович. Ваша печать. Вернее, печать деда. Духи предков что-то с ней сделали. Я теперь могу использовать эфир через неё.
— Они что, клеймёным магом тебя сделали? И тебя, конечно, не спросили. Охренеть, твои предки — конченые.
— Да, дрянь!
Я вцепился себе в волосы. Я читал о клеймёных магах, и мне как-то в голову не пришло, что предки сотворили со мной именно это. Хотя было очень похоже. Таким магам на средоточии выжигали управляющую печать, в которую вставляли другие печати и знаки. Так клеймёный маг мог использовать печать без понимания, просто воплощая проекцию из печати. Минус очевиден — набор чар был ограничен ёмкостью управляющей печати. А ещё такие маги почти всегда теряли возможность прогрессировать самостоятельно.
Но нет. Не похоже.
— Может, и нет, Родион Романович. Я ведь воплотил знак, который просто в голову пришёл. Но предположение гадостное. Спасибо, умеете вы в момент триумфа макнуть человека лицом в грязь.
Он досадливо махнул рукой.
— Хватит ныть. Я, знаешь ли, очень рассчитывал стать учителем одного из величайших истинных магов твоего поколения, может быть даже будущего парагона. Вернёмся в мой заклинательный покой, я твой гармониум на запчасти разберу и всё проверю. Пока отставить панику. Дары предков — явление нечастое. Я вот только россказни слышал и в архивах рода о таком читал. Впервые вживую вижу человека, у которого такой дар есть. Ты вообще, Алексей, набит уникальностями, как мешок Ледяного Дедушки подарками. Меня, совершенно ординарного ритуалиста, даже зависть берёт.
— Словосочетание «ординарный ритуалист» даже звучит как самое брехливое враньё. Истинных магов — меньше процента населения. Ритуалистов — где-то четверть. А таких, как вы, Родион Романович, думаю, на всю империю десятка два наберётся.
— Не думай патокой своей лести затушить пожар моей чёрной зависти, ученичок, — Синицын пытался ухмыльнуться, но улыбка получилась дёрганой, нервной. И почти без перехода он жадно, даже немного по-детски спросил: — Ты их видел? Лопухину и Вельяминова? Ну когда они «Плазменной сетью» убили «Чёрный лед»?
Он так и сказал «убили», как о живом существе.
— Да, — сказал я, заново переживая этот момент. — Это было… величественно. Такая сила. Такое умение! Нечеловеческое совершенно.
— Есть мнение, что парагоны уже и не люди совсем, — задумчиво произнёс Синицын. — Знаешь, при такой мутации мозга и гармониума, да и физического тела, они скорее уже представители другого биологического вида. Homo Magis. Между ними и самым сильным истинным магом — пропасть. Подозреваю, что в первую очередь в «понимании».
Синицын очень ловко увёл разговор от моего возможно покалеченного гармониума к обсуждению парагонов и теориям, которые строили все остальные на их счёт.
За разговором он вызвал транспорт и повёз меня в свою «ритуалошную».
— Ну что, Алексей, ты не клеймёный маг. Поздравляю.
Закончился очередной сеанс пыточных процедур, которые Синицын называл «исследованием гармониума». Хотел бы я сказать, что привык к испытываемой во время чужого вмешательства в гармониум боли, но это было бы так называемым враньём. Привыкнуть к такому невозможно.
— А что они там сотворили? — прохрипел я, отхлёбывая «укрепляющий отвар», ставший после такого нашей с Синицыным традицией.
— Переписали печать, — коротко ответил он, невольно поморщившись. — И перепривязали её к твоему эфирному средоточию. Связи усложнились на порядок минимум. Точно не скажу, что это, надо считать. Все параметры я списал. Но самое главное — это не ограничило твоё развитие. Наоборот, печать теперь работает как насос. Тянет эфир из окружающего пространства и накачивает средоточие. Ты как будто постоянно в не очень сильной медитативной печати сидишь. Правда, всё это сомнительно с точки зрения здоровья физического тела… Скорее всего, тебе придётся хлестать очищающую алхимию литрами. Но если и так — деньги у тебя есть.
— Фух, — я почувствовал немалое облегчение. — Если бы ещё не разрывали при своих «исследованиях» мою душу в клочья, было бы вообще отлично.
— Такова цена. Чем сильнее ты будешь становиться, тем болезненнее процедура. Пока однажды твой гармониум не вышвырнет меня прочь, как кухарка нашкодившего котёнка. Судя по скорости, с которой ты развиваешься, этот день не за горами. Что, совсем плохо было? — в его голосе прорезалось что-то похожее на сочувствие.
Я только кивнул. Я даже встать на ноги не мог. Стакан с «отваром» еле-еле поднял. Отголоски бродили по всему телу, отзываясь короткими судорогами или острыми приступами. Тупая боль с затылка текла кипятком, через виски и макушку упираясь изнутри в лоб ледяными иглами.
Он взмахнул рукой и реализовал невероятно сложную печать. Вот до такого уровня мне ещё пилить и пилить, что бы там Синицын ни говорил об «аномальной скорости развития».
Печать упала на меня, засияла всеми цветами радуги и облепила тело. Я почувствовал, как печать гармонизирует потоки входящей и исходящей энергии, охлаждает готовую взорваться голову, «утешает» мою нервную систему. Очень мощный ритуал — даже не целебный, а скорее «гармонического резонанса».
— Пришлось на тебя заготовку потратить, — проворчал Синицын. — Теперь опять пять часов корпеть над воплощением! С тебя, кстати, пятьсот рублей за ингредиенты.
— Негоже, ваше сиятельство, вам мелочиться, теперь-то! — мне не жалко денег, просто этот шуточный торг тоже стал чем-то вроде общей традиции. — Вам передадут что-то из имущества рода, я уверен. Указ о прощении — не формальность. Часть активов, отошедших в имперскую собственность, вам по идее вернуть должны.
— Даже в мирные времена такое может занять несколько лет. А сейчас, как ты понимаешь, Алексей, всем не до того, чтобы возвращать новоявленному боярину его имущество. Как хорошо, что у новоиспечённого боярина имеется ученик, глава Оранжевого двора, — он усмехнулся, и в этот раз ухмылка лучилась чистым ехидством. — Так что зубы мне не заговаривай, а давай денежки переводи, твоё высочество.
— Да ёлки зелёные! Ещё вы мне титулом в нос не тыкали.
Формально то, что я теперь «возглавлял» наспех склепанный Оранжевый двор, давало мне право на титул «высочества». Но мой «двор» был, по сути, такой же фикцией, как и боярство Синицына. Мне пока что даже официальной резиденции в императорской башне в Муроме не выделили. И это процесс скорее всего тоже затянется. Как меня примут остальные новоявленные «родственники» из императорского дома, я даже представить не мог. Но вряд ли обрадуются. В общем, этот титул пока кроме головной боли ничего мне не принёс, и в ближайшем будущем вряд ли что-то поменяется. Параллельно со мной такие же «пустые титулы» получило ещё несколько бастардов или потомков бастардов. Некоторые прямо вместе с уже большими семьями. Три новых двора императорского дома, включая мой. Через какое-то время это вызовет адский дисбаланс в дворцовых коридорах. Великая пятёрка наверняка уже просчитывает комбинации, как бы присоединиться к новообразовавшимся «дворам» и получить с этого очередные кусочки имперского пирога. У меня же при воспоминании о том, какой ценой мне достался этот титул, к горлу подступала тошнота и в душе начинала шевелиться злоба.
— Слушай, Алексей, не будь дураком. Не скажу, что ты этот титул заслужил — нет, не заслужил. Но раз так сложились обстоятельства, не воспользоваться новыми возможностями будет с твоей стороны крайне недальновидно. Неужто тебе не понравилось вчера макнуть в свои привилегии того опричника? Как его перекосило, а!
— Особенно вдохновляет, что вы слово «привилегии» ассоциируете с глаголом «макнуть», Родион Романович. Ладно, вы правы совершенно по поводу «использовать» и всё такое. Просто…
— Просто ты знаешь что-то такое, что тебя подмывает послать трон подальше вместе с титулом и его благоволением, — будто вскользь заметил Синицын. — Я даже пытаться не буду выяснять, что это за знание. Видно из тех, что убивает даже за мимолётную причастность.
Я молча кивнул. И пожаловался:
— Читаете меня, как открытую книгу, Родион Романович. Вы мне так комплекс неполноценности разовьёте во весь рост.
— Да скажешь тоже! Поварись сколько я в этом «высшем обществе», сам будешь такие вещи на лету выхватывать. По твоей скупердяйской морде ничего не прочитать, не волнуйся. Так, чай ты мой не пьёшь. Вроде выглядишь нормально. Проваливай давай, твоё высочество. И пятьсот рублей с тебя! Думаешь, я пошутил? Или забыл?