Таверна на Кожевнической улице пережила осаду благодаря своей непримечательности. В ней не было никакой стратегической ценности или символической значимости, а само здание было зажато между двумя крепкими каменными домами. Сама же таверна была деревянной постройкой с железной крышей. Ни один снаряд, магический или иной, не повредил небольшую таверну, видевшую не одно поколение жителей Ярмута на своём веку.

Олаф прибыл первым. Он всегда приходил заранее, это была привычка за долгие годы службы, он всегда осматривал места встречи заранее.

Таверна имела три выхода: парадную дверь на Кожевническую, кухонный проход сзади и несколько окон на северной стене. Только одно из них было достаточно широким, чтобы можно было использовать для экстренной эвакуации. Олаф сел спиной к стене, между кухонным проходом и северным окном, заказал квас, который он пить не собирался, и стал смотреть на парадную дверь.

Сегодня он не носил брони, не взял с собой саблю, только простая удобная одежда, серый плащ и широкий охотничий нож, спрятанный под плащом.

Артём вошёл через парадные двери в условленное время, что само по себе многое говорило о нём. Бежать он не собирался и пересматривать своё решение тоже. Он постоял в дверях несколько мгновений, которые потребовались его глазам, чтобы привыкнуть от уличного света к внутреннему полумраку таверны. Он заметил Олафа за столиком у стены и подошёл без всяких колебаний.

Артём сел. Двое мужчин посмотрели друг на друга через маленький столик.

Артём тоже пришёл без брони, но даже так выглядел огромным, высоким, крепко сложенным человеком, который занимался физической работой с раннего отрочества.

Шрам через правую бровь только придавал ему грозности, но сегодня он отчего-то чувствовал себя тем самым пацаном, которого отец, отставной имперский солдат, учил владению мечом и гонял до потери сознания. Аура Артёма была подавлена до минимального уровня, хотя глаза всё ещё мягко светились синим, чтобы лучше видеть в полумраке. Он не пытался выглядеть расслабленным, наоборот, плечи были напряжены, а брови нахмурены.

Он был наслышан об одноруком ратнике, который не состоял в Ордене, но почему-то следовал за молодым Вороном Тимом. Он видел серую ауру в деле и знал, что она смертельна. Он знал имя Олаф и что сабля на поясе самому Артёму поможет вряд ли, разве что выиграет несколько мгновений.

Он покосился на окно на северной стене.

Олаф же чувствовал себя расслабленно, даже вальяжно. Он достал страницу из дневника Кощея, свёрнутую пополам, и положил её на стол единственной рукой. Он оставил её там, ровно посередине, и не сделал ничего больше.

Артём тяжело сглотнул и заговорил первым:

— Что это?

Артём лукавил. Он бы узнал эту страницу из тысяч книг, хотя за жизнь едва ли прочитал десяток. Прямо при нём Кощей, ныне покойный, записывал и вычёркивал на такой же странице долги. К тому же свёрнутая бумага была исписана и с обратной стороны, и он видел там знакомый, немного корявый почерк.

— А ты почитай, — холодно произнёс Олаф.

В его голосе не было угрозы, скорее профессиональный интерес.

Артём осознал свою ситуацию быстро. Он не знал, отчего контакты из Ковена больше не выходили на связь, а Кощей перестал отправлять посыльных. Тайник у колодца и ещё один, в голубятне в городе, оставался пустым. Теперь он знал почему. Кто это устроил? Однорукий сам или молодой Ворон Тим? Впрочем, сегодня это было неважно.

— Не стоит, — качнул Артём головой. — Я знаю, что внутри.

— Тогда, — удовлетворённо произнёс Олаф, — мне не нужно ничего объяснять.

— Нет.

Артём коснулся пальцами рукояти сабли под столом.

Молодая разносчица в коротком сарафане принесла квас. Она поставила его на стол, улыбнулась и, покачивая бёдрами, отправилась обратно на кухню. Таверна была почти пустой. Середина утра, после осадный период, торговля и деятельность ещё не наладились. Ярмут ещё только возвращался к мирной деятельности.

Остальные посетители были из тех людей, кто зашёл на завтрак или отдыхал. Возница, ждущий, пока соберут его груз, двое рабочих, восстанавливающих город, старик, у которого, казалось, не было особой причины находиться где-либо ещё.

— Контакт, которым ты пользовался, — спокойно произнёс Олаф, даже не притронувшись к тёмной кружке ледяного кваса.

Челюсть Артёма сжалась, он напрягся ещё сильнее.

— Что насчёт него?

Отпираться он не собирался. Однорукий и так всё знал.

— После осады и смерти Кощея, — спросил Олаф, — кто связывался с тобой?

Артём выдержал небольшую паузу.

— Никто, — честно ответил он.

— Когда с тобой последний раз выходили на связь?

Артём посмотрел на стол. Страница из книги должников Кощея всё ещё лежала там, ровно посередине стола, сложенная вдвое.

— За четыре недели до конца осады был курьер, — Артём поднял взгляд. — Он больше не возвращался после. Я решил, что этот канал связи был нарушен боями.

— Нарушен боями, — тихо усмехнулся Олаф.

— Кощей связался с теми, с кем не следовало, — Олаф немного помедлил. — Но ты даже после продолжил передавать информацию в пустоту.

Артём был человеком не глупым. Не самым умным, но всегда соображал неплохо. Он оставался необнаруженным ни Орденом, ни имперскими специалистами. И сейчас он быстро соображал. Раскрытие Кощея, нарушение сети связи в последние недели… Артём действовал скорее из долга, чем из уверенности.

— Я был должен Кощею, — тихо произнёс Артём. — Столько, что никакого жалования не хватит. А ещё…

— Мне плевать, — сухо произнёс Олаф, Артём осёкся и поджал губы.

В Ярмуте снаружи разносился стук молотка и визг пил, жители потихоньку просыпались и направлялись по своим делам. Дверь в таверну отворилась, и внутрь зашёл мужчина средних лет с перевязанной рукой. Он узнал возницу и тут же сел за его столик и разговорился со старым знакомым.

— Что со мной будет? — коротко поинтересовался Артём.

Он хорошо представлял, что сделает Орден, если узнает о его связях с Кощеем и Ковеном.

— Ничего, — спокойно произнёс Олаф.

Артём удивлённо приподнял брови.

— Как… ничего?

Олаф лишь криво усмехнулся.

— Ты продолжишь служить в Ордене. И когда Ковен вновь выйдет на связь, доложишь об этом мне или Тиму, — Олаф постучал указательным пальцем по столу. — А чтобы у тебя не появилось желания что-нибудь спрятать, ты дашь слово.

Артём тяжело сглотнул. Сообщить однорукому или Тиму? Он даже не знал наверняка, с кем ему хотелось иметь дело после своего обнаружения. Если Олаф выглядел угрожающе и обладал силой, которая могла заставить подчиниться, то в Тиме было что-то другое. Совсем молодой пацан с глазами не юноши, а солдата.

— Хорошо, — глухо произнёс Артём.

Выбора у него не было. Впрочем, быть должным однорукому было лучше, чем Кощею. Здесь хотя бы не возьмут проценты за просроченный платёж.

Олаф произнёс условия обещания. Артём подтвердил его, и в полумраке таверны две ауры вспыхнули: синяя и серая.

Несколько любопытных глаз обратили внимание на происходящее, но почти сразу же потеряли интерес. Ратники в городе были делом привычным.

— Что теперь? — спросил Артём и облизал пересохшие губы.

Олаф только протянул через стол свою единственную руку и взял страницу дневника, а затем убрал её обратно за пазуху. Жест был неторопливым. Страница исчезла, и стол между двумя ратниками оказался почти пуст.

Только кружка кваса медленно теплела. Артём смотрел за этим жестом, не говоря ни слова.

— Пей квас, — бросил Олаф.

Затем встал из-за стола. Он положил на стол достаточно монет, чтобы покрыть заказ и немного сверху. Он вышел через парадную дверь на Кожевническую, оставляя Артёма позади. Однорукому пришлось остановиться и подождать, пока телега со строительными материалами проедет, расталкивая жителей. Затем он зашагал по улице и растворился в толпе.

* * *

Усадьба над Восточным перевалом была летней резиденцией одного из мелких дворян, чей род решил не присоединяться ни к Империи, ни к мятежникам, выбрав нейтралитет. Однако сейчас именно эта усадьба стала военным штабом. Лёгкий ветер шебуршил картами, разложенными на обеденном столе, а фамильные портреты на стенах терпеливо наблюдали за военным советом.

Семён Стрешнев стоял во главе стола.

Ему был пятьдесят один год, он был высоким ратником с сухощавым телосложением, какое бывает у того, кто провёл десятилетия на полях сражений и на скаку. Его волосы были седыми и коротко стриженными, а лицо пересекали морщины, которые образовывались обычно у людей, часто хмурившихся или задумывающихся.

Он не был театральным командиром, не расхаживал из стороны в сторону, не повышал голоса и не разыгрывал эмоций, которых требовала бы ситуация. Он молча стоял у стола и смотрел на карту и ждал, пока совет, собранный сегодня из князей и их приближённых, ознакомится с последними сводками с фронта.

Слева от него широкоплечий мужчина сдвинул несколько фигур на карте. Это был Илья Булатов, кавалерийский командир, чьи силы стояли у речной переправы на севере Ярмута во время кампании и осуществляли фланговый манёвр. Манёвр, который почти сработал, прежде чем подошли имперские подкрепления.

Булатову было едва за сорок, он провёл всю жизнь верхом и был лучшим кавалерийским командиром на любой стороне этого конфликта. Он знал это, но не был слишком горделив. О цене гордыни ему напоминал глубокий шрам, пересекающий всё лицо поперёк, полученный во время одной из конных схваток.

— Придётся сдвинуть линии транспортировки припасов, — произнёс невысокий мужчина едва за тридцать. Он провёл потемневшими от чернил пальцами по карте. — Припасов на этом участке хватит на шесть недель при текущем потреблении. Горы замедляют движение наших караванов, один значительный снегопад или сезон дождей перекроет поставки полностью.

Это был один из самых важных членов совета, Павел Рощин. Его род не был боевым, зато очень хорошо умел считать. Не только прибыль, но и убытки. Он отвечал за логистику, приносил на каждое совещание толстый журнал с числами, с которыми постоянно сверялся. Его расчёты были необходимы всегда, независимо от того, что предполагала общая стратегия.

Рощин поднял взгляд и посмотрел на Семёна Стрешнева.

— Такими темпами мы не сможем поддерживать зимнее наступление, — оценил Рощин, — при текущей численности войск.

— Мы не обсуждаем зимнее наступление, — раздался резкий, режущий голос Дмитрия Глинского.

Его род не перешёл на сторону мятежников целиком, но сам Дмитрий, будучи младшим сыном, решил испытать удачу. Он присутствовал на совете потому, что Семён решил, что он полезен, ведь он находился на том уровне, который старшие командиры иногда теряли из виду.

— Мы обсуждаем планирование на весну, — возразил Рощин, — а для этого нужно ещё пережить зиму. И для этого требуются расчёты, которые я предоставил.

— Расчёты, — Глинский покачал головой, — не расчёты, а сплошной пессимизм.

— Главное, что расчёты точны, — Рощин произнёс это совершенно спокойно, особым тоном человека, который умел излагать факты, не обостряя ситуацию. — Они, конечно, также пессимистичны. И то, и другое одновременно верно.

Булатов подался вперёд над картой. Он стоял, сложив руки на груди. У него была манера человека, привыкшего двигаться, а не стоять на месте, и стол совета стеснял его, что было заметно.

Семён Стрешнев молча посмотрел на Булатова. Он знал, что всегда мог доверять кавалерийскому командиру.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Семён.

— Имперские силы рассредоточены после ярмутской блокады, и кавалерия откатилась назад. Гарнизон восстанавливается, думаю, в ближайшие месяцы их мобильность будет минимальна, — Булатов ткнул пальцем в карту. — У имперской линии снабжения к северу от Ярмута после нашего отхода нет защиты на протяжении семидесяти вёрст.

Он провёл пальцем западнее и южнее.

— В телегах везут восстановительные материалы для стен и продовольственные запасы для предстоящей зимы. Если сможем ударить по этому маршруту несколько раз за осень, ярмутский гарнизон уйдёт на зимовку с половиной припасов.

Семён задумался. Он Орден не любил, даже скорее ненавидел всей душой то, во что превратились земли Предуралья. Потому он и целился в Ярмут, старался выжечь заразу на корню. Вот только город устоял.

— А потом? — коротко спросил Семён.

— А потом, — пожал плечами Булатов, — нам не придётся штурмовать стены. Нам нужно, чтобы защитники были голодными и замёрзшими.

Раздался звук шелестящей бумаги. Это Рощин принялся сверяться с цифрами.

— Стратегия конных рейдов требует, чтобы перевалы оставались открытыми, — сказал Рощин. — Три вылазки на скорости, три возвращения. Риск для кавалерии в плохую погоду.

Булатов едва сдержался, чтобы не поморщиться.

— Кавалерия, — криво усмехнулся он, — для этого и создана.

Рощин только примирительно поднял руки перед собой.

— Кавалерия — да, а вот люди — не совсем.

Разговоры о стратегии на предстоящей неделе продолжились, к обсуждению присоединился Глинский. Семён Стрешнев спокойно слушал. В какой-то момент он покосился на единственного человека, всё ещё сидящего молча.

В дальнем конце стола сидел мужчина в серых робах. Стрешнев редко видел его лицо, а после едва ли мог вспомнить его, а вот имя представителя Ковена он помнил хорошо — Марков.

— Мы можем ударить на север, — предложил Глинский.

Булатов только покачал головой.

— Местность трудная.

— Пехота и маги смогут, — невозмутимо продолжил Глинский и посмотрел на Рощина, — если их правильно снарядить.

Возникла небольшая пауза, в которой слышался только треск древесины в камине, разведённом от холодных горных ветров.

Семён ещё раз внимательно посмотрел на карту, а затем на Маркова. Представитель Ковена как будто только этого и ждал.

— Имперцы потеряли отряд из Волхвов при контрнаступлении, — спокойно произнёс он хрипловатым голосом. — Замена ещё не прибыла.

Булатов дёрнул плечом. Он всегда испытывал сомнения в разведданных, собранных третьей стороной.

— Ковен уже один раз просчитался, — коротко произнёс он, на что Марков почти не отреагировал.

— Существует оружие, которое мы пока не развернули, — сказал он. — Совет был проинформирован о его существовании.

— Ты просишь нас планировать вокруг оружия, — покачал головой Булатов, — которого мы не видели.

— Раскрытие нашего оружия потребовало бы демонстрации, — покачал головой Марков. Его хриплый голос звучал монотонно. — А демонстрация, к сожалению, недоступна в данный момент. Не стоит учитывать конкретный механизм, нужно лишь учитывать тот факт, что имперских оборонительных заклинаний и магических барьеров не хватит, чтобы защититься.

— Что нам придётся сделать, чтобы доставить это оружие на фронт? — спросил Рощин. Он перелистнул несколько страниц в своём журнале.

— Ковен всё сделает самостоятельно, — спокойно произнёс Марков. — Ваша логистика не является важной переменной.

Рощин опустил перо и переглянулся с Булатовым. Оба испытывали скепсис по поводу этого союза, но без Ковена у мятежников шансов было меньше, гораздо меньше. Маги Ковена позволяли выровнять шансы на поле боя против орденских ратников и имперских гвардейцев.

Марков же говорил с терпением, которое бывало у мага, привыкшего объяснять вещи, которые плохо переводились на язык не-магов. Но он сделал сегодня особые усилия.

— Наше оружие по своей природе материально. Можно сказать, телесно. Но не требует обычного снабжения.

— Наподобие Кошмаров? — с неподдельным интересом спросил Глинский.

Марков ответа не дал. Глинский посмотрел на Семёна Стрешнева. Семён задумчиво разглядывал карту. Он примерно представлял, что мог сделать Ковен в предстоящих сражениях, и прекрасно знал, сколько стоила их поддержка.

— Рощин, — коротко приказал Семён, — собери все припасы. Если нужно, перетряси усадьбы и поместья, но солдаты должны быть накормлены и готовы.

— Даже нейтральные? — дежурно поинтересовался Рощин.

Семён кивнул, и Рощин в очередной раз принялся что-то записывать.

— Илья, — обратился Семён к Булатову, и командир кавалерии тут же выпрямился, — у твоих всадников свобода на удары по тылу Империи. Если нужно, выжги всё дотла.

Булатов улыбнулся уголками губ, отчего шрам, пересекающий лицо, стал ещё страшнее. Редкая эмоция.

Семён Стрешнев внимательно смотрел на всех присутствующих. Мятежники не проигрывали войну, даже учитывая несколько досадных поражений в битвах. Мятежные князья всегда могли вернуться в горы на зимовку, а затем начать наступление весной. Вот только Семён слишком хорошо знал Империю.

Если затянуть боевые действия, то имперская армия будет только увеличиваться, притом на всех участках фронта. А вот мятежники тем же похвастаться не могли. Семён знал: мятежникам нужна всего одна победа, весомая победа, чтобы переломить ход войны. Он взглянул на Маркова.

— Готовь своё оружие. Мы выиграем эту войну до первого снега.

В зале совета воцарилась тишина. Только Глинский отвлекся от карты и негромко спросил Семена о его пленном брате:

— А как же Василий?

Семен Стрешнев только раздраженно дернул уголком губ и произнес:

— Все уже улажено.