Кузовка находилась в мелкой долине между двумя хребтами, и была самым большим поселением из тех, что мы проезжали после гор. Шумный рынок тянулся вдоль главной улицы. Он состоял из каменных столов и крепких деревянных прилавков. Намного лучшего качества чем в проезжаемых нами деревнях. Здания по обеим сторонам рынка были двухэтажными, со ставнями в окнах. Из труб тут и там валил дым, а из окон выглядывали местные. Кузовка обслуживала восточные торговые пути, судя по постоянному движению через восточные ворота.

Буров завёл караван в погрузочный двор купеческого квартала с лёгкостью человека, который останавливался на этом же месте уже много раз. Его возницы начали разгружаться прежде, чем он полностью спешился. Отработанная рутина людей, знавших в точности, какие ящики куда и в каком порядке ставить.

— Феодосий! — раздался довольный голос старейшины торгового двора. — Рад видеть! Как добрались?

— Вашими молитвами, — тут же дружелюбно отозвался Буров.

Старейшина приветствовал Бурова крепким рукопожатием, и они быстро договорились о грузе и плате за хранение. Мы же, как и положено охране, стояли в стороне со своими лошадьми и смотрели, как работает коммерческая машина.

Мы пробыли в Кузовке два дня. Бурову нужно было время для его дел, а нам нужно было время для отдыха. Рана Зарецкого закрылась и больше не кровоточила, но цвет его лица всё ещё был бледным. Его резервы маны восстанавливались медленнее, чем хотелось бы любому из нас.

Плечо Ивана улучшилось за время горного перехода, хотя он всё ещё вращал им каждое утро и каждый вечер, отслеживая разницу между заживающим и зажившим. Запястье Ярославы тоже зажило и не приносило больше проблем. Зато у Соловьёва не было жалоб, что означало либо что он был в порядке, либо что он решил, что жалобы ничего не изменят.

На второй вечер Буров пригласил нас поесть с ним в единственном настоящем постоялом дворе Кузовки — каменном здании с большой жаркой кухней и крепкими столами. Он заказал на стол ароматных пирогов, горячую уху и множество закусок, не спрашивая, кто чего хочет. Никто не возражал. Купец платил сам и знал меню лучше, чем те, кого он кормил.

Уха со свежим хлебом оказалась лучше всего, что мы ели с самого Ярмута. Так что за столом только стучали ложки и раздавалось довольное чавканье. Буров дал нам съесть большую часть блюд и дождался холодного кваса, прежде чем перешёл к делу.

— Я пойду этим маршрутом снова через шесть недель, — сказал он, поглаживая бороду. — Те же товары, то же направление, те же остановки. Мне пригодилась бы постоянная охрана.

Я посмотрел на него через стол. Купец был абсолютно серьёзен.

— Хорошая плата, — сделал он то же предложение, что и по пути. — Постоянная работа. Никаких вопросов о том, откуда вы пришли или что не так с вашим… специалистом.

Буров оторвал кусок хлеба и обмакнул его в похлёбку, покосившись на Зарецкого.

— Я вожу восточные маршруты одиннадцать лет, и ни разу у меня не было команды, которая справилась бы с той горной засадой так, как ваша. В такое стоит вкладываться.

— Я ценю предложение, — честно ответил я. — Но мы не можем его принять.

Буров кивнул, жуя хлеб, совершенно не удивлённый.

— Так и думал. Должен был спросить.

Он ел мгновение в тишине, затем положил хлеб на стол и посмотрел мне в глаза.

— Если вы направляетесь дальше на восток отсюда, — сказал он, — а я подозреваю, что отправитесь. Потому что никто не приходит в Кузовку без причины, а ваша причина явно не мой груз. Там есть место, где я обычно делаю остановку. Между лесом и болотом, на старой вырубке.

Я молча слушал. Задерживаться на этой стороне гор я не собирался, да и маршрут выбирал ворон Льва, но информация никогда лишней не бывала.

— Чужие телеги ходят там последний год, — продолжил Буров. — Они проходят через Кузовку ночью, не останавливаются, не торгуют, и возницы не говорят с местными. Никто из тех, кто спрашивал о них, не получил ответа. У местных всякие слухи ходят. Будьте осторожны.

Буров снова взял свой хлеб.

— Спасибо, — коротко ответил я.

— Не благодари, — усмехнулся купец и его глаза заблестели. — Вернитесь живыми и наймитесь в следующем сезоне. Этого будет достаточно.

Обещать я ничего в тот вечер не стал.

А уже следующим утром мы пожали руки на погрузочном дворе. Буров уже надзирал за подготовкой своего обратного груза, когда мы сели на лошадей. Он посмотрел на наших коней, на Зарецкого, осторожно сидящего в седле, на двух вооружённых людей вокруг него и покачал головой. Явно не хотел нас просто так отпускать.

— Не умрите, — попрощался он.

Соловьёв усмехнулся. Зарецкий еще немного побледнел. Ярослава только поправила ножны.

— Постараемся, — проговорил я.

Затем махнул рукой двум стражникам Бурова и направил коня к воротам. Мы выехали на восток из Кузовки до того, как открылся утренний рынок.

Я сказал отряду на первой остановке для отдыха, что мне нужна половина дня в стороне от главного маршрута. Ворон все еще кружил в воздухе надо мной и направлялся в разрыв в линии деревьев на восточных холмах. К тропе, которая исчезала в плотном сосновом подлеске. Он был не так уж и далеко от Кузовки, так что дорога стоила часов, а не полного дня.

— Ярослава пойдет со мной, — скомандовал я, рассматривая простенькую карту, купленную в Кузовке. — Иван, Соловьёв, остаётесь с Зарецким. Разбейте лагерь там, где тропа сходится с главным трактом, и ждите.

Иван посмотрел на меня, а затем на лес. Лишних вопросов не задавал, только по делу.

— Как долго займет поездка?

— Четыре часа, — прикинул я по карте. Среди сосен было легко найти пустое, как будто выжженное место. — Может, пять.

— Хорошо, — отозвался Иван.

Никто лишних вопросов задавать не стал, даже Зарецкий. К этому времени у отряда развилась особая терпимость к тем вещам, которые я делал без объяснений.

Зарецкий смотрел, как мы уходим, с выражением, которого я не мог прочитать с такого расстояния. Он знал, что происходит что-то, что не было частью задания на объекте Ковена. Но его мнение не учитывалось, даже несмотря на принесенное им слово.

Ворон каркнул в воздухе и взмахнул крыльями. Он вел меня в узкий зазор в сосновом лесу, едва достаточный для двоих всадников в ряд, заросший по краям там, где подлесок отвоёвывал своё годами. Мы спешились после первой сотни шагов, потому что тропа сузилась дальше, и низкие ветви царапались и мешали ехать верхом.

Мы шли. Сосновый лес был плотен здесь, и стволы стояли близко друг к другу, блокируя большую часть полуденного света. Под ногами шуршала лесная подстилка из сухих листьев, вокруг пахло смолой и холодной землёй.

Ярослава вела свою лошадь позади меня, не говоря ни слова. Её свободная рука покоилась на рукояти меча — скорее по привычке, чем в ожидании подвоха.

Через двадцать минут сосновый лес кончился.

Один шаг по сосновым иглам, следующий — уже дубовые листья и совершенно иной воздух, намного теплее. Дубы стояли грубым кругом вокруг поляны, шагов в сорок-пятьдесят в поперечнике, и их стволы были достаточно широки, чтобы двое не могли обхватить их руками. Ветви раскидывались над головой пологом, который рос столетиями на недосягаемой высоте.

Ярослава остановилась на краю поляны. Она внимательно оглядела дубы и поляну с низкой темной травой.

— Её здесь быть не должно, — сказала она тихо.

— Нет, — легко согласился я. — Не должно.

Но это было нужное место. Ворон сидел на ветке одного из дубов и его глаза все больше и больше разгорались магическим свечением. Я и сам чувствовал что-то знакомое внутри. Подвеска на моей груди медленно нагревалась. Сильнее чем в Москве или в Имперском банке. Артефакт сообщал, что-то, что я искал было рядом и ждало меня.

— Тим, — тихо спросила Ярослава, — зачем мы здесь? Здесь же… ничего нет.

Я не ответил, просто шагнул вперед и направился прямо к центру поляны. Я услышал робкие шаги Ярославы за спиной и махнул ей рукой, не оборачиваясь. Она замерла там же, где стояла. Я шел и шел вперед, а затем, когда воздух вокруг стал теплее, а подвеска на груди раскалилась, я просто прошел сквозь Полог. Древний и вязкий как смола, установленный кем-то задолго до рождения Тимофея Темникова и моего перерождения.

Звуки исчезли. В центре поляны была… могила. Никакого камня, никакого знака, никакого имени. Просто низкий холмик, который осел и зарос, пока не стал едва отличим от окружающей земли. Лёгкий подъём почвы, через который ты перешагнул бы не заметив, если бы не знал, что нужно искать. А искал я черную, почти источившуюся дымку черной ауры.

Я обернулся. Ярослава осталась на месте. Она не пошла следом, и просто смотрела в пелену Полога. Что она видела там, явь или реальность, я не знал.

Я опустился на колени в центре холмика и вытащил нож. Земля здесь была на удивление мягкой от влаги, и лезвие вошло легко. Я копал руками и ножом вместе — методично, не торопясь, отбрасывая почву в сторону горстями и складывая её слева в растущую кучу. Вскоре она изменила цвет на более темный и стала плотнее. А затем нож со звоном стукнулся во что-то твёрдое.

Не камень и не кость. Что-то среднее между ними, достаточно холодное, чтобы я почувствовал разницу температур пальцами прежде, чем откопал то, что нашёл.

Аура внутри меня загорелась, отзываясь на родную стихию. Потому что в руках я держал то, что не мог спутать ни с чем — фрагмент алтаря рода Темниковых. Что он делал здесь, в лесу, в восточных землях?

Фрагмент был куском резного чёрного камня, размером примерно с мой сжатый кулак. Его поверхность была покрыта рунами, пережившими погребение и долгое ожидание хозяина. Моя подвеска продолжала жечь грудь.

Я завернул фрагмент алтаря в ткань, которую принёс для этой цели, и убрал его за пазуху.

Я смотрел на пустую могилу долгое мгновение. Даже без лопаты и раскопки я знал — внутри не было никакого тела. Тот, кого должны были здесь похоронить, исчез или никогда не был помещён в землю вовсе. Могила была предназначена для осколка, а не для человека.

Я встал, оттёр грязь с рук и коленей и пошёл обратно к Ярославе. Как только я сделал первый шаг, полог медленно потёк вниз. Защита, сохранявшая это место долгие годы медленно исчезала.

Ярослава посмотрела мне в глаза. Я по лицу видел, что у нее было много вопросов. Но она не задала ни один, только повернулась, отвязала свою лошадь и начала идти обратно тем же путём, каким мы пришли. И только за спиной одинокий ворон свалился с ветки мёртвым телом.

Мы с Ярославой доехали обратно к главному тракту в тишине.

Отряд ждал там, где я сказал им ждать. Лагерь уже был поставлен, огонь потрескивал между палатками, а напоенные лошади отдыхали в стороне. Иван расположился так, чтобы видеть вход на тропу, оставаясь невидимым с главной дороги. Соловьёв сидел на упавшем бревне, чистя свой лук от грязи. Он что-то нашёптывал себе под нос

Зарецкий лежал на спине у огня с закрытыми глазами и рукой на боку. Либо спал, либо притворялся спящим, чтобы избежать лишних разговоров.

Никто не спросил, зачем мы с Ярославой уходили. А я не стал рассказывать. Ещё не время.

Ночь прошла спокойно. А следующим утром мы сняли лагерь и поехали на восток. Зарецкий не мог сказать, где точно находилась лаборатория Ковена, но вот вести нас ему ничего не запрещало. Так что он стал проводником.

К вечеру второго дня воздух изменился и не в лучшую сторону. Стало тяжелее дышать, во рту появился металлический привкус. Чувствовался запах серы — сначала слабый, затем всё более настойчивый. Почва покрылась коркой, которая хрустела под копытами лошадей и оставляла желтоватую пыль на всём, чего касалась. Деревья припадали к земле скрюченными фигурами, подлесок отступал, и пышная зелень горного леса сменялась серым кустарником и голыми участками, где не росло вообще ничего.

— Гнилое озеро, — проговорил Иван, сверяясь с картой.

Название было подходящим, хотя озера мы пока не видели.

Само озеро появилось, когда мы поднялись на холмистую возвышенность: мелкое, с тёмной поверхностью, может быть, в километр в поперечнике, окружённое полосой мёртвой растительности, которая простиралась на двадцать или тридцать шагов во всех направлениях от кромки воды. Ничто живое не росло в этой полосе. Вода была неподвижна — ни течения, ни ряби от ветра, и поверхность была плоской и тёмной.

— Там, — сказал Зарецкий тихо и ткнул перед собой пальцем.

Он смотрел на восток, мимо озера, на линию хребта за мёртвой полосой. Я проследил за его взглядом и увидел… руины.

Разрушенную крепость на небольшой возвышенности. Каменные стены когда-то были надёжными и высокими, но сейчас почернели и оседали. Тут и там зияли огромные провалы. За стенами были видны силуэты зданий, на вид свежее, чем стены. У подножия крепости я аурным зрением заметил слабое, едва различимое магическое свечение.

— Здесь используют магию, — вслух озвучил я.

— Ночью, — отозвался Зарецкий, — магическая активность всегда выше, чем днём.

— Значит, — уверенно сказал я, — мы там, где нужно.

Мы встали лагерем вдалеке от руин, в роще сосен, пережившей досягаемость серы и заразы. Я поставил Полог вокруг периметра лагеря достаточно широко, чтобы случайный патруль, не обнаружил нашего присутствия.

Вечер был потрачен на планирование входа. Зарецкий начертил планировку объекта по памяти на земле палкой. Внешняя стена, ворота, главный коридор, лабораторные крылья, архив и центральная камера глубоко в самом нижнем уровне объекта. Его память была хороша, но он был исследователем, а не охраной, и его доступ покрывал конкретные области, а не весь объект. Несмотря на пробелы в его рисунке, понять структуру подземной лаборатории вышло неплохо.

— Ничего себе развернулись, — выдохнул Иван. — Это ж сколько лет они тут…

Зарецкий открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Слова как будто застряли у него в горле. Он только кашлянул.

— Мой пропуск все ещё должен быть действителен, — многозначительно произнёс он. — Ковен выдаёт верительные грамоты исследователям, и у меня есть такая. Оставили даже, когда меня назначили в Кривичи. Видимо, не думали, что я когда-то оттуда выберусь живым.

— Стражники, — с сомнением в голосе проговорил Соловьёв, — знают работников в лицо. И тебя могут узнать.

— Они сменяются ежемесячно, — покачал головой Зарецкий. — Исследователи внутри могут узнать меня, но это ничего не изменит. Верительная грамота все еще действует и заверена магической печатью. Лишнего на первых этапах спрашивать не будут. Не у меня.

— А если спросят? — серьёзно поинтересовалась Ярослава.

— Когда спросят, — слабо улыбнулся Зарецкий. — будет поздно. Мы будем уже внутри.

Я посмотрел на грубую планировку на земле. Внешний периметр был участком наименьшего риска — одни ворота, проверка верительных грамот, смена стражи, которую Зарецкий не раз проходил и видел. Оказавшись внутри периметра, внутренняя планировка объекта предлагала достаточно коридорных развилок и боковых проходов, чтобы малая группа могла двигаться быстро и незаметно.

— Всяко лучше, чем штурмовать… — вздохнул Иван, почесав затылок.

Он отлично помнил последнее столкновение с Изменёнными и повторять его явно не спешил.

— Идём с твоей грамотой, — решил я. — Через ворота, мимо внешней проверки. Мы твоё охранное сопровождение, ведём тебя в условиях повышенной тревоги. Расскажешь им, что твое убежище обнаружил и зачистил Орден.

— Правда смешанная с ложью? — согласился Зарецкий и усмехнулся. — Может сработать.

— Как только мы окажемся внутри периметра, — невозмутимо продолжил говорить я, — отправимся в Архив и к центру объекта.

— Магическое… ядро… глубже… — выдавил из себя Константин Зарецкий.

— Значит, — холодно подвёл итог я, — будем двигаться быстро.

Когда планирование было закончено и огонь прогорел до углей, я сказал отряду, что мне нужен час одному, и ушёл в деревья.

Я ушёл достаточно далеко, чтобы свечение лагеря виднелось слабым оранжевым пятном сквозь сосновые стволы. Лес на этом расстоянии от серного озера был всё ещё живым, земля была мягкой от игл, а воздух доносил сосновую смолу, а не трупный запах. Я нашёл место между двумя деревьями, где земля была сухой и сел, прижавшись спиной к более крупному стволу.

Я вынул фрагмент алтаря и покрутил его в руках.

Подвеска сразу начала нагреваться. Сам же кусок алтаря был холоден.

Первое поглощение, фрагмента из хранилища Захаровых, было спонтанным. Поток энергии, которого не ожидало и не могло полностью контролировать это тело. Открывались новые каналы, расширялось ядро, а чёрную ауру пришлось будить уже позже, самому. Второй же фрагмент был другим, совсем небольшим. Но именно он, как я выяснил уже на практике, позволил мне начать использовать больше техник из прошлой жизни. Чёрное пламя, Взрыв, Бесформенная тень… и список еще мог пополниться завтра в лаборатории Ковена.

Вот только входить туда я собирался другим. Месяцы боёв закалили тело, аура слушалась и больше не вырывалась без приказа, а внутренние каналы источали силу. Новый фрагмент не будет ничего достраивать. Он будет расширять и улучшать уже существующее.

Сейчас я на ранге Волка. Был ли шанс прорваться выше? Только один способ узнать.

Я закрыл глаза и позволил чёрной ауре протянуться из моих рук в камень.