Пейтон

Сейчас, 4 июля

Уже поздно, гости разошлись по домам, и Дитон крепко спит в своей кроватке.

Последние пару часов мы то пытались уместиться у костра, то втискивались за столик для пикника во внутреннем дворике, который превратился в игровой. Сейчас перед нами стопка четвертаков; стакан с банком игры, наполненный до краев, стоит посередине, и мы заканчиваем наш третий раунд «Влево, вправо, в центр», когда тремор распространяется с моей правой ноги и на левую тоже.

Напряжение сжимает мою грудь, тревога нарастает медленно, но неуклонно. Только на этот раз она не проходит, когда я наконец сдаюсь и в сотый раз нажимаю на экран своего телефона. С окончанием каждого раунда приближается ночь, и вот уже электронные часы показывают пять минут одиннадцатого.

День почти подошел к концу. Закончился.

Как так может быть, что только что у тебя было все, а потом оно исчезло в мгновение ока? Всего за секунду? Пуф. И все.

Я сглатываю, стараясь не привлекать к себе внимания, и пытаюсь вдохнуть через нос, а выдохнуть через рот, но это не помогает.

Я задыхаюсь.

Большинство ребят сейчас стоят – потягиваются после долгой партии или доливают себе напитки, но я жду, пока все отвернутся, чтобы тихонько уйти. Поднимаясь на дрожащие ноги, я подхожу к брату, беру его за руку и осторожно вкладываю радионяню в его ладонь.

Он смотрит на меня с беспокойством, но я могу лишь легонько сжать его руку.

Охваченная паникой и неспособная отдышаться, я сжимаю телефон в кулаке и сбегаю по ступенькам веранды на песок.

Ари и Ноа находятся в своем маленьком мирке, обнявшись у огня, но оба резко поворачиваются в мою сторону, когда я пробегаю мимо.

– Пейтон? – Ари зовет меня, но я продолжаю бежать, огибаю дом и направляюсь в сторону улицы, пересекаю траву и выхожу на тротуар.

Я останавливаюсь там, в тени, хватаюсь за голову и крепко зажмуриваю глаза, когда слезы грозят поглотить меня, утопить силой этого чувства.

Мои челюсти крепко сжаты, и я дергаю за завязки своей толстовки, позволяя ей врезаться в шею, когда откидываю голову назад, радуясь холодному воздуху на влажной от пота коже.

Включаются фары, и я вздрагиваю, прищурив глаза, когда они вспыхивают во второй раз.

Я всхлипываю, вытираю щеки рукавами и подбегаю к старому красному фургону, стоящему у обочины. Хватаюсь пальцами за край приоткрытого окна, и глаза цвета изумрудов встречаются с моими.

– Куда ты едешь? – я выпаливаю, прежде чем он успевает спросить, в чем дело.

Чейз заметно морщится, глядя через лобовое стекло на дорогу впереди.

– Это плохо, если я скажу «куда угодно, только бы подальше отсюда»? – Он медленно поворачивается в мою сторону.

Я знаю этот взгляд. Он отражает мой.

Мои плечи немного расслабляются, и я слегка улыбаюсь. Чейз ожидает, что я буду расспрашивать его, не связано ли его желание оказаться «где угодно» с парой, сидящей у костра.

Не все знают, как иногда важно уклониться от ответа на вопрос. Иногда это единственное, что не дает последней ниточке самообладания оборваться и оставить рубец, который невозможно скрыть. Так что нет, я не буду спрашивать его ни о чем из этого.

– Это плохо, если я хочу поехать с тобой?

Чейз мгновение вглядывается мне в глаза, а затем протягивает руку через весь салон и приглашающе открывает дверцу.

Я не колеблюсь, зная, что Дитон цел и невредим, спит в своей кроватке, а мой брат внимательно присматривает за ним. Я забираюсь в салон, пристегиваюсь и встречаюсь с Чейзом взглядом.

Он наклоняет голову.

– Куда ты хочешь поехать?

На моих губах появляется улыбка, все тело ощущается на десяток килограммов легче благодаря возможности сбежать.

– Куда угодно, подальше отсюда.

Чейз усмехается и бросает мне плед, который достает из-за спинки сиденья, и заводит грузовик. Он не говорит мне, куда мы направляемся, и, честно говоря, я не уверена, что он сам знает, но мне все равно.

В любом случае я готова просто плыть по течению.

Как только мы отъезжаем, что-то бросается мне в глаза. Я оборачиваюсь и смотрю в сторону дома, мимо которого мы проезжаем, и вижу там его.

Мейсон стоит у края дома, банка крем-содовой в руках… и смотрит на меня.

Я так быстро отвожу взгляд, что понимаю: Чейз это замечает.

Видит он Мейсона или нет – он ничего не говорит.

И не останавливается тоже. Вместо этого он слегка увеличивает скорость, уводя автомобиль вперед по дороге.

На улицах сегодня оживленно: обычно темное небо освещено кострами, гирляндами и вспышками сотовых телефонов. Жители Оушенсайда всех возрастов наслаждаются последним праздником лета перед тем, как вернуться к своей обычной, повседневной жизни.

Люди бегают по дорогам босиком, волоча за собой тележки, до краев набитые переносными холодильниками, одеялами, малышами и собаками. Один парень даже катит целую кегу по асфальту, его друзья смеются и помогают толкать ее сзади, но спотыкаются друг о друга, и напитки проливаются из их пластиковых стаканчиков.

Мы с Чейзом оба хихикаем при виде этого зрелища и в итоге почти три минуты простаиваем у знака «стоп», просто ожидая возможности повернуть на машине среди толпы.

– Похоже, пляж расчищается, – комментирую я, чувствуя странную смесь оцепенения и облегчения. – Интересно, увидим ли мы завтра толпу людей, собирающихся домой?

Чейз с ухмылкой оглядывается:

– О, теперь она настоящая океанская девушка? Устала делить пляж с пьяными студентами и орущими младенцами… – Чейз так быстро закрывает рот, что я не могу удержаться от смеха. Он отводит взгляд, потирая затылок, короткие каштановые пряди скользят по его пальцам. На светофоре он, наконец, оборачивается.

– Прости. Это было… Черт.

– Не беспокойся об этом. – Уголки моих губ слегка приподнимаются, и я натягиваю одеяло до шеи, наблюдая за маленькими магазинчиками, мимо которых мы проезжаем. – Потому что ты абсолютно прав. У некоторых из этих малышей такие легкие, что я бы себе все волосы вырвала.

Мы с Чейзом улыбаемся друг другу, а затем он наклоняется вперед, включая радио.

Я откидываюсь назад, подпевая музыке, которая наполняет машину.

Когда мы набираем скорость и ветер чуть сильнее бьет мне в лицо, я не поднимаю стекло.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох и не открываю их, пока Чейз не заглушает двигатель.

Мой взгляд скользит в его сторону, когда он отстегивается и начинает вылезать, и я делаю то же самое, следуя за ним к задней части машины.

Он опускает откидной борт кузова своего фургона, а перед моим взглядом огромное поле впереди, где несколько десятков человек разбросаны по траве, простирающейся во все стороны на пару сотен метров, если не больше.

– Вот где сегодня было шоу фейерверков, – говорит он мне, усаживаясь. – Я думал, что, может быть, мы успеем хотя бы на грандиозный финал, но, похоже, уже позже, чем я предполагал.

Оказывается, фейерверки в Оушенсайде запрещены законом, и, по словам Ари, в городе обычно есть специальное место, где устраивают безопасное представление для горожан. Похоже, в этом году это было здесь.

– Почему мы не пришли сегодня посмотреть на шоу? – Я оглядываюсь, и он похлопывает по месту рядом с собой, так что я подпрыгиваю, устраиваясь поудобнее на холодном металле.

– Наверное, потому, что мы все уже взрослые. – Он пожимает плечами, затем смотрит на меня с улыбкой. – Однако я готов поспорить на большую сумму, что в следующем году мы будем первыми, кто прибудет на шоу, если Сара или Вив будут участвовать в принятии решения.

В моей груди расцветает тепло. Не только от мысли о любви, которую родители моих друзей питают к Дитону, но и от того факта, что нас с ним так легко включают в планы, которых еще даже не существует.

Улыбаясь про себя, я оглядываю огромное пространство вокруг.

– Интересно, наверное ему понравятся яркие цвета, но не понравятся сопровождающие их громкие раскаты.

– Если так… – Чейз достает из-за спины маленький пластиковый пакет. Я и не заметила, как он достал его из грузовика. – Мы перейдем к плану Б.

Я слегка хмурюсь и с любопытством наблюдаю, как он одной рукой достает длинную прямоугольную коробку, а в другой держит зажигалку.

С тихим смешком я протягиваю руку и с нетерпением достаю длинные палочки из тонкой картонной коробочки после того, как он вкладывает ее мне в ладонь.

Я вытаскиваю две, держа их над своими болтающимися ногами, и он наклоняется вперед, поджигая их концы. Как только они разгораются и с концов начинают сыпаться зеленые и красные искры, я передаю одну ему.

Чейз крутит свою палочку в руках, создавая фигуры из дыма, и я делаю то же самое, остатки напряжения совсем испаряются из моего тела. Чейз, должно быть, замечает это, когда оглядывается.

– Видишь? – На его лице гордая улыбка. – Всем нравятся бенгальские огни.

– Когда я была маленькой, я их обожала, – поделилась я.

– Мой папа всегда придавал большое значение этому празднику. Он покупал мне корону из мишуры со звездочками, знаешь, такую, с лентами, которые свисают почти до пола, и когда он надевал ее мне на голову, то кланялся, как будто я была какой-то принцессой, размахивающей бенгальским огоньком как скипетром. Я притворялась, что колдую направо и налево, и делала Паркера своим слугой.

Я улыбаюсь, когда вспоминаю об этом, но быстро мрачнею, вспоминая, что было дальше.

– Наверное, именно поэтому моя мать отказалась покупать фейерверки, когда они расстались. Обычно она просто… говорила нам походить по району и понаблюдать за фейерверками соседей. – Вторая, уже более злобная улыбка появляется на моих губах, когда я достаю еще один бенгальский огонь из коробки. – Так ей и надо. Дитон тогда жил как раз по соседству.

Как только слова слетают с моих губ, мои мышцы напрягаются, и я стараюсь не смотреть на Чейза, но все равно делаю это. Я жду, что на его лице появится намек на жалость, но этого не происходит.

Он просто… улыбается.

– Да? – спрашивает он. – Вы двое так сблизились?

Прикусив нижнюю губу, я смотрю вперед.

– Да, примерно так все и началось. – Я кручу палочку между большим и указательным пальцами, поглядывая в его сторону.

– Итак, ты рад скорому возвращению в универ? – говорю я, явно чтобы сменить тему.

Он пожимает плечами и кивает, а когда оборачивается – я смеюсь.

– Что такое? – удивляется он.

Я имитирую его движение, вплоть до легкой гримасы на его лице, и Чейз игриво толкает меня в плечо.

Через мгновение он громко вздыхает:

– Все лето мы с командой проводили в тренировочных лагерях, к тому же технически мы с ребятами уже несколько недель как вернулись в кампус, так как тренер уговорил нас на летние тренировки. – Он снова пожимает плечами. – Я просто не чувствую, что у меня были каникулы, понимаешь? Не то чтобы я не рад возможности отвлечься… – Он на мгновение напрягается, переводя взгляд в мою сторону, как будто сказал это по ошибке.

Когда я никак не реагирую, он продолжает:

– В конце учебного года я всегда чувствовал, что могу вздохнуть немного свободнее. Как будто все, что происходило, наконец-то закончилось и можно было начать все сначала. Но это лето было… другим.

Он смотрит в пустоту перед нами.

– Я знал, что в прошлом году было последнее настоящее лето. Мы все много обсуждали это, это точно, но, черт возьми. Все по-другому, когда понимаешь, что все еще хуже, чем ты ожидал. Такое чувство, что год, который должен был пролететь незаметно, просто никак не закончится, понимаешь? – Он бросает на меня быстрый взгляд краем глаза.

Я сглатываю, стараясь на него не смотреть, потому что, черт, да я же тоже чувствую это каждой клеткой собственного тела.

Прошлым летом я скрывала свою беременность, сбежала из дома и обрела новый – здесь. Собиралась родить ребенка от парня, с которым встречалась в старшей школе. Теперь же тот парень мертв, а моему сыну уже почти восемь месяцев.

Чейз отводит взгляд, и мне интересно, что вызвало явную боль в его глазах.

Это просто потому, что он влюблен в Ари – сестру-близнеца своего лучшего друга, которая теперь любит кого-то другого? Или есть что-то еще, о чем он не говорил?

Я не знаю этого. Но знаю одно: не стоит задавать людям вопросы, на которые они явно не хотят отвечать. Поэтому я снова лезу в коробку, зажигаю два новых бенгальских огня и, слегка поклонившись, протягиваю один ему:

– Вот, ваше футбольное высочество, держите.

Чейз ухмыляется, принимая мой дар.

– О, спасибо вам, принцесса…

– …детской блевотины?

Он смотрит на меня с ужасом, но, когда я широко улыбаюсь и вытаскиваю слюнявчик, который, оказывается, запихнула в карман, мы вдвоем начинаем смеяться.

Мы поджигаем еще несколько огней, рисуя огненными кончиками наши имена прямо на асфальте, зная, что этот след исчезнет, не успев появиться. В какой-то момент Чейз и я перебираемся глубже в кузов грузовика, вытягиваем ноги, а головами упираемся в окно позади нас.

Тишина приятная – по ней я скучала среди всего этого безумия, но в то же время я стараюсь ее избегать. Потому что тишина приносит покой, покой приносит мысли, а все мои мысли слипаются в один огромный колючий ком сожаления, который, кажется, навсегда поселился у меня в животе.

Звонок будильника в телефоне нагло рушит момент, и я морщусь, не глядя на экран, нажимаю кнопку, чтобы прекратить этот пронзительный звук.

Чейз молчит, позволяя мне решить, хочу ли я рассказывать, почему у меня стоит будильник ровно на полночь.

Не хочу. Я никому не говорю о том, что у меня на уме и где блуждают мои мысли. Более того, я предпринимаю невероятные усилия, чтобы и самой в них не заглядывать. Поэтому не понимаю, почему следующие слова срываются с моих губ. Может, потому, что раньше он не смотрел на меня с жалостью? Не знаю.

– Это был его последний праздник. Что делает его моим первым праздником без него.

Когда мой шепот растворяется между нами, я шумно выдыхаю.

– Наверное, это звучит так глупо. Я же не восьмидесятилетняя старуха, которая прожила с кем-то полжизни и потом потеряла.

– Сорок лет или четыре месяца – разницы нет, – хмурится Чейз, глядя в темноту ночи, когда я поворачиваюсь к нему. – Больно в любом случае.

– Да, – шепчу я, разглядывая его профиль. – Любовь – отстой.

Он тихо смеется и медленно поворачивается ко мне. Его зеленый взгляд задерживается на мгновение, прежде чем Чейз тянется и обнимает меня за плечи.

– Да, принцесса. Полный отстой.

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.

Мы сидим недолго – обратно к моему дому добираемся гораздо быстрее, теперь, когда дороги пусты и вдалеке слышен только шум волн.

Я улыбаюсь, тяну за ручку и вылезаю, захлопывая дверцу.

– Эй, Пейтон?

Оглянувшись через плечо, я встречаюсь с его взглядом в открытом переднем окне.

– Просто чтобы ты знала, – начинает он. – Это нормально – быть не в порядке… Даже если не по той причине, о которой думают остальные.

Я ненадолго задерживаю на нем взгляд и медленно киваю.

– Знаешь, по-моему, ты первый человек, который когда-либо говорил мне такое.

– Потому что это правда.

Мои губы слегка изгибаются в улыбке, Чейз кивает в ответ, и я все еще слышу тихое рокотание его машины, пока иду к дому.

Я ввожу код на двери и шагаю на цыпочках по коридору. Дверь в комнату сына приоткрыта. Я проскальзываю внутрь, осторожно поднимаю его из кроватки на руки и выключаю радионяню.

Он немного потягивается, но не просыпается, лишь сжимает свои маленькие ручки, пока я несу его через коридор в свою комнату. Я не переодеваюсь – просто забираюсь в постель, аккуратно укладываю сына рядом и просовываю палец в его ладошку.

Он слабо сжимает кулачок, его губки приоткрыты во сне. На моем лице появляется легкая улыбка, пока я смотрю на своего смуглого кудрявого малыша.

– Счастливого Четвертого июля, Дитон, – шепчу я в ночи, сама не зная, обращаюсь я к нему или к тому мальчику, который не дожил до сегодняшнего дня.

Возможно, к обоим.