Пейтон

Сейчас, ноябрь

В ту ночь, когда родился мой сын, мне приснился мальчик, который так и не стал его отцом. Мы были так счастливы, держа на руках нашего новорожденного малыша и представляя, что ждет нас впереди. Мы говорили о том, на кого из нас он будет похож сразу и на кого, по нашему мнению, он будет похож с годами. Мы обсуждали все это несколько часов, и когда я проснулась, то почувствовала умиротворение от того, что, возможно, еще не все потеряно.

Дитон, может, и ушел, но он все еще был в моих снах, и в моих мечтах я могла держаться за него. Я могла рассказать ему о его маленьком сыне и о том, каким он был великолепным. Я могла поделиться с ним всем, чем хотела, и он был рядом, готовый выслушать.

В моих мечтах он мог бы жить вечно.

И тут появился Мейсон, мой герой.

В какой-то момент мы превратились из незнакомцев в друзей, а затем и в нечто большее. Чувство вины заставляло меня цепляться за прошлое, но мое сердце уже устремилось в будущее.

В тот момент, когда я влюбилась в Мейсона, хрупкие плоды моего воображения окончательно разбились вдребезги, осколки унес зимний ветер, развеяв метафорический пепел человека, который научил меня любить. Дитона, который показал мне так много, что черная дыра, в которой, как мне казалось, я жила, наконец-то засияла немного ярче.

Он был моим светом, и когда я поняла, что произошло после его ухода, я почувствовала, что вновь стала тьмой. Испачкала его в ней. Запятнала его память, подвергла ее опасности. Я не могла смотреть правде в лицо, потому что правда…

Если Дитон был светом, то Мейсон – солнцем.

Он постоянно менял нашу жизнь, он – источник тепла и роста.

И как бы я смогла выжить без центра моей личной солнечной системы?

Ответ прост: я не смогла бы.

В ту минуту, когда я оставила опустошенного Мейсона стоять на траве, я поняла, что мне нужно делать. Мысль о том, во что заставили поверить Алистера, пробудила во мне здравый смысл. Мне не следовало думать о Мейсоне с другой женщиной, но мы здесь.

Теперь я понимаю, что, хотя я была так занята, пытаясь защитить себя от возможности потерять Мейсона, именно это я и воплотила в реальность.

Мир не отнял его у меня.

Я оторвала его от себя, сломав нас обоих, и теперь мне придется нести этот груз.

Я позволила страху толкнуть меня вперед. Я сама оттолкнула Мейсона, хотя должна была держаться за него.

Хватит, Мейс.

Мне потребовалось два дня, чтобы во всем разобраться, связаться с Сарой и Иэном, родителями Нейта, и еще один, чтобы убедить их не говорить моему отцу, что я в пути. У него добрые намерения, но это совсем другая проблема, на которую у меня просто нет сил, чтобы разбираться прямо сейчас. Думаю, теперь, когда у меня есть собственный ребенок, я уже не так снисходительна к тому, что он позволил моей матери держать меня на расстоянии.

Когда ты родитель, ты не можешь уйти. Ты пройдешь сквозь этот чертов огонь, чтобы добраться до своего ребенка.

Но, опять же, у меня нет сил думать об отношениях с моим отцом. Мое детство уже сыграло достаточно большую роль в том, как я теперь живу. Последнее, чего я хочу, – это сделать шаг назад. Не теперь, когда я наконец нашла в себе силы подняться.

Может быть, если бы отец не бросил меня после того, как показал свою любовь, я бы так не боялась, что это случится с моим сыном.

А может быть, и нет.

Может быть, уход – это свойство человеческой натуры или просто этап жизни.

Люди уходят. Иногда просто так.

Они любят вас и уходят от вас, с их согласия или без него.

Дитон не хотел бросать меня… но он тоже это сделал.

Он уехал из Калифорнии в тот день, до нашего разговора, потому что не хотел навлекать на себя гнев родителей, не так ли? Я понимаю это. Так вышло, что я выбрала противоположное.

Я сбежала от своей матери и отказалась возвращаться.

Он этого не сделал, а потом умер.

Я не знаю, есть ли в этом смысл, но за этой болью скрывается страшная правда. Я знала, что Дитон не бросал меня, но, если бы я сказала, что иногда не виню его во всем, я бы солгала. И мне потребовалось очень много времени, чтобы понять это. Это несправедливо, особенно потому, что именно из-за меня он приехал в Калифорнию. Это просто то, с чем мне приходится жить.

Я была так же зла, как и расстроена, и я ненавидела это. Чувство вины было… Нет, чувство вины – это часть моей жизни, вторая кожа, и я больше не хочу ее носить. Я хочу освободиться и просто… жить.

Но освободиться – значит открыть все замки и встретиться лицом к лицу с тем, против чего я боролась.

Настоящее против подделки.

То, что было тогда, и то, что есть сейчас.

Если я что-то и поняла за последние несколько недель, так это то, что я не помогаю своему сыну, пряча его от Мейсона. Я причиняю боль нам обоим.

Я причиняю боль всем нам, и я больше не хочу этого.

Я думала, что оттолкнуть Мейсона – это акт самосохранения, способ защитить себя от дальнейших потерь, но на самом деле я причинила еще больше ненужного вреда. Хуже всего то, что мои действия повлияли не только на меня, но и на Мейсона, и с этим фактом мне придется смириться навсегда.

Я могла лишить его мечты, потому что слишком боялась признать тот факт, что он стал мужчиной, в котором я нуждаюсь.

Хватит прятаться, Пейтон. Хватит сдерживаться.

Сделав последний ровный вдох, я открываю дверь.

Я выхожу из машины, и с каждым новым шагом мне все тяжелее.

Первое, что я вижу, когда поднимаю глаза, – это его имя, вырезанное на камне. Второе – маленькая фотография, размещенная под ним.

Это наш маленький мальчик, широко улыбающийся, с ямочками на щеках, точь-в-точь как у его отца.

Слезы наворачиваются на глаза, и я опускаюсь на колени, закрывая лицо руками.

– Мне так жаль, Дитон, – плачу я. – Мне жаль, что ты ушел, а я нет. Мне жаль, что я сбежала, и мне жаль, что ты умер, не зная, кто будет растить нашего ребенка – незнакомцы или его мама. Прости, что я была одной из причин, по которой ты вообще был в дороге в тот день, и… – Я сглатываю, чтобы собраться с мыслями. – У меня нет ничего хорошего, что я могла бы сказать, – признаюсь я шепотом. – Все, о чем я могу думать, – это о том, за что мне нужно извиниться. К сожалению, этот список кажется бесконечным, и я не уверена, что ты захочешь услышать большую его часть, но я… думаю, я все равно должна тебе рассказать.

Я смотрю на небо, мне слишком мучительно смотреть на надгробие, чтобы обращаться к нему.

– Я перестала разговаривать с тобой после того, как мне перестали сниться сны о тебе. Я не знала, что говорить. Как я могла шептать слова, которые хотела, чтобы ты услышал, когда вместо тебя в моих мыслях поселился другой мужчина?

Но я действительно пыталась вернуть тебя, клянусь. Я рассматривала фотографии и читала старые письма и сообщения. Я прокручивала в голове наши воспоминания и делала это неделями, прямо перед сном, и все равно… в них не было тебя. Я не знала, как это остановить, и подумала, что, может быть, если я брошу Мейсона, он уйдет из моей головы, а ты вернешься.

Я прижимаю пальцы ко рту, нервно царапая губы.

– Но я не могу расстаться с ним, от этого мне только хуже. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять почему. Я… – Я закрываю глаза, не в силах смотреть правде в глаза, но заставляю себя произнести эти слова. – Я уже потеряла тебя, Дитон, но я еще не потеряла его. Он был здесь, и я держалась за это изо всех сил. Это означало, что место в моем сердце, которое, как я думала, я сохранила только для тебя, досталось ему, и я даже не подозревала об этом, пока это не случилось. Я была измучена чувством вины и напугана до смерти, потому что знала, что ни за что не смогу пройти через потерю снова. Только не с ним.

Поэтому я продолжала тянуться к тебе, цепляясь за память в страхе, что мой мир снова развалится на части, если я доверюсь кому-то. Я с трудом пережила время после твоей смерти, Дитон, и хотя все изменилось, ты должен знать, как сильно я скучала по тебе. – Задыхаясь, я поднимаю глаза, прижимая ладони к его имени и опуская на них голову.

– Я не могу поверить, что твое тело здесь. Это так безумно, что тебя действительно нет. По-настоящему нет. Навсегда. – Мои плечи трясутся, я не могу сдержать рыданий. – Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я не хотела влюбляться в него. Я не хотела отпускать тебя.

Свернувшись калачиком, я лежу перед его надгробием, одна рука на дате, когда он покинул меня, а другая сжимает фотографию маленького мальчика, которого он подарил мне перед уходом.

Слезы не останавливаются, чувство вины не уменьшается, но боль… она постепенно проходит.

Мы вместе, даже если нас разделяют миры.

* * *

– Пейтон.

Мои губы дергаются, его голос – один из моих любимых звуков, который я могу услышать.

– Пейтон, посмотри на меня.

Я медленно открываю глаза и тут же улыбаюсь.

– Привет. – Он улыбается в ответ.

– Привет.

– Давно не виделись.

Я киваю, протягиваю к нему руку, и рыдание вырывается наружу, когда я чувствую его прикосновение. Его щеки такие гладкие, его руки такие мягкие, когда они обхватывают мои.

– Ты здесь.

– Я там, где ты хочешь, чтобы я был.

– Но тебя там не было, – возражаю я. – Дитон, тебя не было, а я нуждалась в тебе.

– Нет, – тихо шепчет он. – Тебе был нужен он.

На меня обрушивается лавина эмоций, погружая в печаль.

– Мне так жаль, – говорю я.

Дитон улыбается той непринужденной, нежной улыбкой, которую я любила, а затем шокирует меня, когда говорит:

– А мне нет.

– Дитон… – Мое сердце замирает, его имя звучит как прерывистый выдох.

– Мой сын, наш сын, заслуживает того, чтобы кто-то другой любил его так, как ты, и если это не могу быть я, то это должен быть он.

– Как ты можешь с этим мириться?

– Пейтон, – бормочет он, удерживая мой пристальный, непоколебимый взгляд. – Никто не будет любить этого маленького мальчика больше, чем мы, а Мейсон? Теперь он часть нас.

– Если это правда, то это значит, что твой маленький мальчик вырастет и будет называть папой кого-то другого.

– Не кого-то другого. – Дитон проводит большим пальцем по моей щеке. – Его.

– Это нечестно по отношению к тебе.

Он берет фотографию из моих рук и ставит ее между нами. Он молчит, пока я не встречаюсь взглядом со своим малышом.

– Я помог ему появиться на свет. А Мейсон помог тебе привести его в этот мир. – Я снова смотрю на него. – Мне кажется, что это честно.

Я снова не выдерживаю, всхлипываю и прижимаюсь к нему, желая почувствовать тепло его рук, обнимающих меня.

– Не плачь, – шепчет он. – Мне здесь хорошо. В твоей памяти. Просто думай обо мне иногда, и я никогда не уйду.

– Не уходи.

– Пора просыпаться. Мейсон напуган. И ты ему нужна. – Его поддержка непоколебима, и наконец я киваю.

– Прощай, Пейтон…

Мои глаза резко открываются, и я, задыхаясь, отрываюсь от травы.

Я смотрю на надгробие, на фотографию Дитона рядом со мной, и тут что-то привлекает мой взгляд к ограде. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как грузовик Чейза останавливается.

В замешательстве я сажусь на колени, но мгновение спустя калитка открывается, и входит Мейсон.

Я снова оседаю на землю, совершенно разбитая, но что-то поднимает меня на ноги. Это что-то сильное и незнакомое. Оно несет меня и не останавливается, пока не приносит к цели.

Мейсон обнимает меня так сильно, что я понимаю: нет ни спасения, ни бегства.

Кабели соединились, металл расплавился, разломанные части срослись и сформировались заново.

– Ш-ш-ш, – успокаивает он. – Все в порядке, Прелесть. Ты в порядке. Это моя вина.

Я пытаюсь покачать головой, но слишком крепко прижимаюсь к нему.

– Я не хотел давить на тебя или винить в том, что ты не пришла сюда. Я должен был отстать от тебя и прийти сюда с тобой, когда ты будешь готова. – Он прижимает меня к себе еще крепче. – Я просто продолжаю лажать, и мне нужно успокоиться и отстать от…

– Я люблю тебя.

Тело Мейсона каменеет.

Очень медленно он поднимает голову, и когда наши взгляды встречаются, кажется, что мир переворачивается. Горы сдвигаются, и небеса раскрываются, и когда солнце в буквальном смысле прорывается сквозь ноябрьские облака, словно освещая только нас, едва заметное дуновение ветра холодит мне спину, подталкивая меня к Мейсону, я знаю, что это правильно.

Что Дитон здесь, с нами, и говорит мне, что все в порядке. Что все будет в порядке.

– Прелесть… – Губы Мейсона шевелятся, как будто он произносит слова, но на самом деле не издает ни звука.

Поэтому я произношу еще раз, снова, громче, полностью сосредоточившись на нем, и только на нем одном:

– Я люблю тебя, Мейсон. Больше, чем я думала, что способна. Больше, чем я думала, что это возможно. И больше, чем я была готова тогда, но я… я готова сейчас.

Мейсон прижимается ко мне, его руки поднимаются и обхватывают мое лицо, удерживая мой взгляд на себе.

– Я твоя, Мейсон.

– Моя? – спрашивает он прерывистым шепотом. – Ты стоишь здесь, в этом месте из всех возможных, и говоришь мне, что ты моя?

Я киваю.

– Ты понимаешь, что это значит, не так ли? – Его взгляд пронзителен. – Если ты моя, то и он мой тоже.

Мои губы дрожат, и я снова киваю.

– Пейтон. – Он дрожит, с трудом сглатывая, когда в его карих глазах появляются слезы. – Мне нужно знать, что ты понимаешь, что это значит. Мне нужно знать. Даже если однажды ты передумаешь, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты так не решила, но если ты передумаешь… Мне нужно знать, что он все равно будет моим. Я не могу потерять его, Пейтон. Я не потеряю этого маленького мальчика.

– Я понимаю. – Мой голос дрожит от осознания правды. – Он твой, в той же степени, как и мой.

Мейсон сжимает челюсти и отрывисто кивает:

– Да. Он и мой тоже.

Я плачу, обвивая руками его шею, и Мейсон прячет свое лицо в моих волосах.

Я не знаю, как долго мы так стоим, но когда открывается дверца машины, мы отстраняемся друг от друга как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чейз достает Дитона из автокресла.

Я подношу руку ко рту, чтобы сдержать рыдание, а Мейсон берет меня за другую руку и нежно сжимает.

– Мы забрали его у Сары по дороге сюда, – шепчет он. – Надеюсь, ты не против?

Я киваю, не отрывая взгляда от Дитона. Его крошечные ботиночки касаются травы, и, как профессионал, которым он быстро стал, он переходит на нетвердый бег.

От облегчения и покорности судьбе у меня перехватывает горло, пока его ладошки не обхватывают ногу Мейсона.

У Мейсона вырывается хриплый смешок, и он наклоняется, поднимая Дитона на руки. Когда Мейсон выпрямляется в полный рост, оба моих мальчика смотрят на меня.

Глубоко вздохнув, я подхожу ближе, улыбаясь сыну.

– Привет, малыш. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Мейсон с нежностью смотрит на меня сверху вниз.

– Знаешь, тебе не обязательно делать так много за один день. Мы можем прийти в другой раз.

– Я знаю, – шепчу я. – Но я хочу.

Гордости, с которой он смотрит на меня в ответ, достаточно, чтобы двигаться вперед.

Мы втроем собираемся в небольшом пространстве, посвященном Дитону Вермонту, мальчику, который покинул нас слишком рано, но благословил нашу жизнь. Мы сидим в тишине, слова не нужны.

Немного погодя мой сын поднимается на ноги, и я наблюдаю, как он подходит к надгробию, понятия не имея, что это такое. И все же, когда он протягивает свою маленькую ладошку, чтобы дотронуться до нее, что-то заставляет его протянуть другую, пока его пальцы не оказываются прижатыми к руке Мейсона.

Положив одну руку на надгробие, а другую – на Мейсона, мой маленький мальчик поднимает на меня глаза. Он улыбается той широкой улыбкой, ради которой я живу, и внезапно давление, которое присутствовало все это время в моей груди, чувство вины, которое сковывало меня большую года… исчезает.

Исчезает.

Все, что остается, – это ясность.

Как будто мир внезапно обрел смысл, как будто я изменилась в мгновение ока.

Я знаю, что жизнь не всегда будет легкой, и препятствия всегда будут возникать на нашем пути, но мы можем преодолеть их. Мы сможем преодолеть все что угодно, если будем делать это вместе.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что Мейсон пристально смотрит на меня. Он достает свой телефон из кармана с озабоченным выражением лица.

– Могу я тебе кое-что показать? – он шепчет.

Я киваю, и он открывает старую фотографию Дитона в социальной сети.

Я хмурюсь, но жду, наблюдая, как он тянет.

Дитон садится к нему на колени и подносит телефон к лицу.

– Привет, здоровяк, – шепчет он.

– Кто это? – спрашиваю я.

Дитон просто хлопает по экрану несколько раз, и Мейсон поднимает глаза с застенчивой улыбкой, затем опускает их обратно, подбрасывая малыша на колене, и снова указывает на экран.

– Кто это, малыш Ди?

Дитон улыбается, а потом говорит:

– Па, па, па…

У меня открывается рот, и из него вырывается прерывистый смешок.

– Что… – Я замолкаю.

Дитон поднимает глаза и смотрит прямо на Мейсона, засунув палец в рот и широко улыбаясь.

– Па, па, па.

Мейсон в панике вскидывает голову.

– Он не называл меня так. Я просто научил его этому слову и…

– Но это ты, – перебиваю я его, и Мейсон сглатывает, переводя взгляд с одного моего лица на другое. – Он знает, Мейс. Он знает, кто ты для него.

– Прелесть. – Он крепко сжимает челюсти.

– Дитон – его отец. – Мои глаза наполняются слезами. – Но ты единственный папа, которого он когда-либо знал.

Мейсон протягивает руку, соединяя наши ладони.

– Мы постараемся, чтобы он узнал и своего отца тоже.

Я киваю, потому что знаю, что так и будет.

Мы со всем разберемся.

Как семья.

Я, Мейс и наш сын.