Мейсон

Сейчас, октябрь

Моя рука в полном беспорядке. Каждый раз, когда мяч касается моей ладони, боль становится невыносимой. Я не понимаю, как я смог нанести себе столько повреждений. У Чейза даже синяка под глазом нет, только распухла щека, а у меня, возможно, сломан сустав.

Я не уверен в этом на 100%, но я ни за что на свете не пойду к врачу. У меня есть только спортивная страховка, которую оплачивает колледж, и это может повлиять на моих тренеров. Однако я знаю, что с моей рукой что-то не так.

Я с трудом могу сжать кулак. К счастью, мне не нужно этого делать, чтобы бросать мяч, но скрывать свою боль становится все труднее. На этой неделе у нас будет сложная игра против команды, которой мы проиграли в прошлом году. Если я смогу выиграть этот матч, если мы сможем победить, это будет наша первая победа над «Орегоном» за пять сезонов. Это положит конец этой проклятой серии поражений.

Тренер уверяет меня, что я справлюсь, и я полон решимости доказать ему свою правоту. Моя рука погружается в миску со льдом, и кожа болезненно реагирует на холод. Через всю комнату я наблюдаю за спором, который ведут моя сестра, Кэмерон и Пейдж. Они обсуждают, как лучше приготовить чёртову тортилью.

– В чём, чёрт возьми, дело? – спрашиваю я.

Все трое хмуро смотрят в мою сторону.

– Ноа сказал, – начинает Ари, и остальные девушки драматично вздыхают.

– Ноа здесь нет, Арианна, – говорит Кэмерон, хмуро глядя на плиту.

– Мы должны положить его в разогретое масло, – предлагает Пейдж, уперев руки в бока.

– Сначала его нужно разложить, перевернуть, а затем сложить, – возражает моя сестра.

– Нет, сначала нужно разогреть, а потом обжаривать, – не унимается Пейдж.

– Брейди, скажи им! – прошу я.

Брови Брейди приподнимаются, и он переводит взгляд с телевизора на меня, а затем на девушек.

– Что сказала малышка Ари? – спрашивает он.

– Ты даже не знаешь, что она сказала, глупец! Тебе просто нравится спорить, – качает головой Кэмерон. – Я делаю это.

– Пейдж права, – говорит Чейз.

– О, с каких это пор вы в команде Пейдж? – резко отвечает Кэмерон.

Чейз не привык так быстро реагировать.

– Что? А я не в ней!

Он хмурится, хотя его взгляд по-прежнему устремлен на Кэмерон, а не на Ари, которая сейчас увлечена своими ногтями.

Кэмерон ухмыляется, в ее глазах читается вызов, который я не совсем понимаю. Когда я перевожу взгляд на Чейза, он пристально смотрит на нашего общего друга.

Наконец он фыркает и качает головой.

– Как бы то ни было, но оно порвется, если вы сначала его сложите.

Другие девочки сердито смотрят на него, но Чейз, не обращая внимания, указывает на плиту.

– И я почти уверен, что теперь вам придется начинать все сначала, потому что у вас масло дымится.

Все трое, не сговариваясь, взволнованно смотрят на плиту.

Мы смеемся, возвращаясь к началу записанного матча уже во второй раз за вечер. Завтра игра, и если мы хотим получить хоть какой-то шанс на успех, мы не можем упустить ни одной детали.

Чейз раздраженно качает головой.

– Я не вижу никаких подсказок. Бегущие защитники даже не шевелятся. Они ничем себя не выдают.

Это правда. У них нет никаких признаков, которые могли бы помочь нам разгадать их план на игру. Их головы не наклонены, а ноги не направлены в ту или иную сторону, что могло бы дать нам понять их стратегию. Квотербек не отбивает мяч дважды и не поднимает ногу, чтобы указать на что-либо. Они застыли как вкопанные, глядя прямо перед собой, пока не раздался щелчок.

Вздохнув, я откидываюсь на спинку стула.

– Я могу вывести нас из игры, но в конце концов нам придется защищаться.

– Тебе придется делать все, что в твоих силах, брат.

Брейди указывает на мою руку.

– Ты уже обсуждал с тренером наш план?

– Насколько он знает, я в порядке, но я убедил его, что они ожидают, что мы будем отдавать пас большую часть игры, так что он полностью за то, чтобы играть на опережение.

– Хорошо, хорошо, – кивает Брейди, и Чейз соглашается с ним, как раз в тот момент, когда девочки приносят еду.

Никто из нас не обращает внимания на то, что теперь мы едим тортильи из муки грубого помола, приготовленные в микроволновке, а не с жареной кукурузой.

– Не могу поверить, что вы играете на Хэллоуин, – Кэмерон откусывает от своей закуски, болтая с набитым ртом. – Это потрясающе.

– Тот факт, что ты все еще можешь так широко открывать рот, когда в нем столько еды, означает, ты также умеешь кое-что еще, – дразнит Брейди, смеясь и уворачиваясь от ее удара слева, когда Кэм протягивает свою длинную руку через кофейный столик.

– Кстати о Хэллоуине, – улыбается Ари. – Какой милый костюмчик у Дитона!

Я хмурю брови и смотрю на свою сестру, но она смотрит на Кэмерон.

– Я знаю! Я посоветовала Пейтон добавить немного боевой раскраски под его глаза, но она сказала, что это всего лишь футбольная или бейсбольная фишка, – она пожимает плечами. – Все равно он будет милым.

– Малыш станет настоящим задирой, когда вырастет, – с набитым ртом говорит Брейди, не отрывая взгляда от телевизора.

Мой аппетит тут же пропадает.

Итак, они все видели его костюм. Его первый костюм на Хэллоуин.

Они видели его, а я даже не знаю, что это за костюм.

На языке появляется горечь, и я подношу бутылку с водой к губам, безуспешно пытаясь смыть этот привкус.

Сестра толкает меня локтем в бок, и я поворачиваю голову в её сторону. Но это Пейдж осторожно открывает свой телефон и кладет его на ковер у моих ног.

Мой взгляд падает на экран, и вот Дитон на фотографии широко улыбается, и будь я проклят, если от этого зрелища мрак в моей голове не становится немного светлее.

На нём что-то похожее на комбинезон, но из спандекса, с именем, напечатанным на груди тем же шрифтом, что и на наших университетских толстовках. А еще майка.

Дитон – маленький борец, и когда я смотрю на вторую фотографию, увеличенную так, чтобы были видны только его плечи, на обороте гордо написано: «Вермонт».

Потому что это его фамилия.

Он не мой сын, и, как бы больно мне ни было, я не думаю, что Пейтон когда-нибудь позволит ему быть моим.

Не то чтобы я когда-либо хотел занять место Большого Ди. Я бы не хотел. Нет.

Но у маленького человечка есть не только мама и папа, верно?

Почему я не могу быть кем-то важным для него?

Почему я не могу быть с ней?

Я встаю на ноги, извиняюсь и выхожу в коридор.

Через несколько мгновений дверь открывается, и, к моему удивлению, Пейдж присоединяется ко мне снова.

Она мягко улыбается, прислоняясь плечом к стене и поворачиваясь ко мне лицом.

– Она не отправляла им фотографию, – говорит она.

Я бросаю на нее косой взгляд, и она пожимает плечами.

– Я сама сшила этот костюм, – продолжает она. – Оставила его, когда в прошлые выходные ходила проверить, как идут дела в моей студии. Пейтон только сегодня примерила его на Дитона и… ну, ты понимаешь. – Она потрясает телефоном в воздухе.

– Ты сделала это? – спрашиваю я, удивленный, стараясь не придавать особого значения объяснению.

Итак, Пейтон не отправила эту фотку всем, кроме меня. Это хорошо.

Но почему она не отправила ее мне? Она, должно быть, знала, что я захочу посмотреть. Мы как-то говорили об этом… когда ещё разговаривали.

– Я сделала это, потому что постоянно шью костюмы для своих учеников по танцам. Так дешевле, а дети из моих классов не могут позволить себе посещать занятия, не говоря уже о том, чтобы платить за одежду, которую они никогда больше не наденут, – она улыбается. – Хотя это мой первый опыт работы с рестлингом, и, честно говоря, я не очень много знаю об этом… но я была немного удивлена, узнав, что у рестлеров есть номера.

Я невольно усмехаюсь, качая головой.

– Ты права, ты многого не знаешь. У борцов нет номеров, потому что, хотя они и являются частью команды или клуба, это одиночный вид спорта. Нет необходимости в цифрах, когда на коврике только ты и другой парень.

Пейдж строит растерянное лицо, но я замечаю, что её глаза прищурены, и понимаю, что она не так уж и растеряна. Её простое «ха» звучит ещё менее убедительно.

Я приподнимаю бровь, и она хихикает. Но то, как игриво и покровительственно она похлопывает меня по груди, возвращаясь в дом, говорит мне, что это я так веду себя.

Через мгновение мой телефон начинает звонить, и я достаю его из кармана. Я не сохранил этот номер, но, открыв его, сразу понимаю, что это Пейдж. Её первое сообщение подтверждает это.

Неизвестный: Украла твой номер из группового чата.

Но прежде чем я успеваю ответить, приходит второе сообщение. На этот раз Пейдж скидывает мне фотографию широко улыбающегося Дитона, его большие голубые глаза такие же яркие и ледяные, как у его мамы.

– Привет, малыш, – бормочу я, на мгновение проводя по экрану большим пальцем. Затем мой взгляд опускается ниже, и я замечаю то, что раньше упустил из виду.

Моя спина выпрямляется, и я отталкиваюсь от стены, приближая телефон к глазам, но одновременно увеличивая изображение настолько, насколько это возможно.

Как я мог это упустить?

Прямо на груди Дитона крупными печатными буквами вышит номер.

Цифра четыре смотрит на меня в ответ, и весь воздух покидает мои лёгкие, потому что это свято. Дерьмо.

Это не может быть совпадением.

Это не случайность.

Номер, выделенный жирным шрифтом у него на груди, тот же самый, что и у меня, завтра будет на моей… когда я надену свою форму.

Он будет носить мой номер в тот же момент, что и я.

Мои глаза горят, и я крепче сжимаю телефон.

«Прелесть, ты сделала это ради меня?» – думаю я, зажмуриваясь и дыша сквозь тонкую нить надежды, которая вот-вот овладеет мной.

Когда прошлым летом, после смерти Дитона, я впервые пришёл в колледж, в первый месяц мы разговаривали всего несколько раз. Затем мы начали разговаривать каждую неделю, и это быстро переросло в ежедневные беседы.

Мне это так нравилось. Я хотел, чтобы всё было именно так.

Но Пейтон перестала общаться со мной, и я не знал, что делать, кроме как отпустить её. Я перестал преследовать её, потому что не хотел давить. Именно так поступил Ноа, верно? Когда у него были проблемы с Ари… Он оставил её в покое и ждал, как настоящий святой, каким он и является.

Но я не такой как Ноа.

Я не настолько силён для этого.

Я очень переживаю и постоянно останавливаю себя от того, чтобы уйти с уроков, поехать в Оушенсайд и заставить Пейтон поговорить со мной. Я уже четыре раза оказывался на водительском сиденье с ключами в замке зажигания, но каждый раз что-то меня останавливало.

Самое печальное, что я почти уверен: это не я решил дать ей пространство, которого она явно добивается.

Нет, это откровенный страх.

А что, если ей нужно не лишнее пространство, а ножницы, чтобы окончательно разрушить тонкую связь, которая осталась между нами? Если я подойду к ней и заставлю её поговорить со мной, она может произнести эти слова.

Назови меня слабым, и это не будет ложью.

Я и так слаб, когда дело касается её, так что если Пейтон меня отвергнет, будет только хуже.

Мой взгляд снова падает на фотографию.

Это что-то значит, не так ли?

Она сказала Пейдж, что ей нужно, и она хотела, чтобы мой номер был указан рядом с именем Дитона.

Она не сказала мне, не показала мне, но, может быть, она скажет?

Возможно, завтра, когда я уйду с поля, я получу от неё сообщение, которого с нетерпением ждал весь прошлый сезон, но так и не дождался?

* * *

Как жаль, что, когда игра заканчивается, единственные сообщения, которые я получаю, – это от моих родителей. Внезапно я одержал грандиозную победу и почувствовал облегчение благодаря уколу кортизона, который сделал мне мой тренер. Вот чёрт.

Тяжесть на моей груди больше, чем я ожидал. Жуткое чувство страха разливается по мне.

Я теряю самообладание и отправляю сообщение сам.

Я: С первым Хэллоуином, малыш. Жаль, что я не смог увидеть тебя сегодня вечером.

Я нажимаю «Отправить» и бросаю телефон в сумку, где планирую оставить его на ночь. Мысль о том, что мне никто не ответит, сейчас невыносима для меня.

Сегодня вечером состоится грандиозная вечеринка в честь окончания правления Орегона, но меня там не будет.

Как я могу праздновать победу, когда чувствую себя подавленным?

Мне необходимо избавиться от груза ответственности и поделиться своими переживаниями с кем-то, с кем я давно хотел поговорить. И я знаю, куда обратиться за помощью.

* * *

Мой телефон звонит уже в третий раз, но я не обращаю на него внимания, как и на все остальные звонки. Наконец я ставлю свой «Тахо» на парковку.

Как только я отстегиваю ремень безопасности, моя кожа начинает покалывать от нервного напряжения. Я закрываю глаза и откидываю голову на подголовник. Мое колено начинает дрожать, а боль в руке снова усиливается, возможно, из-за того, что я крепко сжимал руль на протяжении всей дороги.

Сегодня утром были ежеквартальные проверки от наших преподавателей, и я знаю, что, как только вернусь в кампус, меня ожидает еще одна неприятность в моей жизни. Но я не собираюсь беспокоиться об этом прямо сейчас.

Я не зря провел за рулем всю ночь.

Вдохнув полной грудью, я выхожу из машины. Над головой сгущаются тучи, как будто предвещая грядущие события.

Хотя я никогда не был мастером предугадывать будущее, мне всегда удавалось сохранять спокойствие. В отличие от своих друзей, я не умею расслабляться и отдыхать. Моя жизнь – это постоянное движение, я словно бегу со скоростью сто миль в час каждый день. Возможно, именно это привело меня сюда, и хотя я не могу сказать, что это место – райское, я бы ни на что его не променял.

Существует ли во мне постоянное, всепоглощающее чувство неудачи или нет, я намерен идти до конца.

Возможно, это лишь малая часть того, что Пейтон испытывала в течение года, не так ли?

Мои ноги касаются бордюра, и я поднимаю взгляд к небу, впервые за долгое время молясь о том, чтобы не совершить ошибку.

Прежде чем я успеваю произнести слова, которые могут показаться обидными или бессмысленными, я уже иду вперёд, считая ряды по вертикали, а затем по горизонтали. Наконец я останавливаюсь перед каменной табличкой, такой большой, что я мог бы заметить её даже если бы не знал, куда смотреть.

Со вздохом я сажусь на землю, обнимаю руками согнутые колени и смотрю на мокрую зелёную траву у своих ног.

– Привет, чувак.

Я прочищаю горло, набираю воздух в лёгкие и медленно выдыхаю. Сухой смешок вырывается у меня, и я морщусь от боли.

– Это просто ужасно, – бормочу я, качая головой.

Я почти встаю, но сжимаю зубы и уговариваю себя не делать этого. Вместо этого я сижу в тишине слишком долго. Так долго, что начинается дождь и мне становится еще тяжелее.

У меня уже есть ребёнок.

– Ты ведь не хочешь этого слышать, не так ли? – бормочу я. – Ты же не желаешь узнать, что девушка, которую ты оставил, стала самым важным человеком в моей жизни. И что, по-моему, я ощущал это даже тогда, когда ты держал её за руку, а я, как какой-то безумец, наблюдал за вами с другого конца пляжа.

Я срываю травинку и бросаю её.

– Ты не желаешь узнать, как в течение нескольких месяцев, последовавших за твоей смертью, она постоянно страдала, потому что всё, чего она хотела, – это вернуть тебя, а всё, чего я желал, – это занять твоё место. Я хотел, чтобы она отпустила тебя и смогла уйти ко мне.

У меня вырывается возмущённый смешок, и я отвожу взгляд.

– Это же абсурд, не так ли? Какой мужчина влюбится в девушку, которая уже сломлена жизнью?

Я долго смотрю в пустоту, образы Пейтон проносятся в моей голове с первого дня нашей встречи до той ночи, когда я ушел без её ведома. Я вижу все, что происходило между нами.

– Я не осознавал, что делаю, и не знал, как это остановить. Поверь, я пытался. Когда я впервые пришёл в «Авикс» в прошлом году, я скрывал свои чувства. Я улыбался и смеялся. Я ушёл из дома и посвятил себя учёбе в колледже. Но когда наступало утро, и реальность возвращалась ко мне, она просто… вновь всплывала в моём сознании.

Я пытался дать ей пространство для маневра, потому что я был здесь, а она – там, и наши жизни были такими чертовски разными. Но это не имело значения, я влюбился раньше, чем она была бы готова к новым отношениям.

Я усмехаюсь.

– Никто не знает. Черт, большинство до сих пор не понимают. Они подозревают, но не знают и половины. Теперь я другой. Лучше благодаря ей.

Мои губы слегка дергаются.

– Благодаря ему мне стало лучше.

Тихий смешок покидает меня, и я качаю головой.

– Он совсем другой. Большой и сильный. Он очень похож на тебя, чувак, но у него глаза его мамы.

Я часто моргаю, делаю глубокий вдох и с улыбкой смотрю на холодный камень передо мной.

– Я думаю, ты бы на это надеялся.

Я вновь перечитываю слова, которые написаны передо мной:

«Дитон Вермонт, сын и брат. Любимый многими и потерянный слишком рано».

Эти строки не могут передать его наследие, не упоминают о единственном человеке, который действительно любил его, и о маленьком мальчике, который остался после него. И это не говоря уже о том, что он никогда не был знаком со своим сыном.

Я глубоко вдыхаю, стараясь подавить свой гнев. Затем достаю из кармана бумажник и вынимаю одну из копий маленькой фотографии, которую я распечатал. Это первое и единственное, что я вижу, когда открываю старую кожаную обложку.

Проводя пальцами по номеру на груди Дитона, я сожалею, что не догадался напечатать его спину на обратной стороне, чтобы показать, что у них общая фамилия.

Имя его настоящего отца.

Его единственного отца?

Я смотрю на пухлые щеки Дитона, на его натянутую улыбку, и меня охватывает дрожь. Мои руки трясутся, когда я подношу маленькую фотографию к надгробию. Это зрелище заставляет меня отвести взгляд, чтобы взять себя в руки.

– Я… э-э…

Черт.

Неужели так трудно разговаривать с человеком, который даже не может ответить?

Глубоко вздохнув, я заставляю себя продолжать.

– Я знаю, что он твой сын. Он такой же, как ты, как и она, и я никогда этого не забуду, ни на минуту, чувак. Я могу обещать тебе это, но… Я люблю его, как родного, и знаю, что никогда не перестану это делать. Ты должен знать, что я ничего такого не планировал по отношению к Пейтон, но это случилось, и я не понимаю, что делать.

Я стискиваю зубы.

– Она отстраняется, и я схожу с ума. Я теряю ее, а это значит, что я потеряю и его, и это прямо сейчас заставляет меня чувствовать, что я, черт возьми, умираю.

Я морщусь от подбора слов, но не могу взять свои слова обратно, потому что это правда.

Все, что имело значение раньше, больше не имеет значения. Только не без нее.

Не без него.

Я сглатываю, качаю головой и смахиваю капли дождя с волос.

Я опускаю взгляд и шепчу эти слова вслух, обращаясь к единственному человеку, который, возможно, сможет меня понять.

– Я люблю ее, Дитон. Я люблю ее всем своим существом, и я в полной заднице, потому что теперь понимаю, чего мне тогда не хватало. Что бы я ни делал и сколько бы времени ни прошло, она никогда по-настоящему не полюбит меня в ответ, потому что, в конце концов, я – это не ты. Ты ушел, но она тебя не отпустила. Она держится изо всех сил, и я даже не могу ненавидеть тебя за это. Я хочу, но не могу. Если она так сильно любила тебя, ты, должно быть, был отличным парнем, потому что она… аномалия.

Моя аномалия.

Она для меня все.

И все же она даже не моя, не так ли?

– Так что ты скажешь?

Я снова смотрю на надгробие.

– Должен ли я научиться сдаваться или продолжать бороться?

Затем из-за туч раздается гром, и дождь льет сильными потоками.

Я закрываю глаза, поднимая голову к небу.

Да, я тоже об этом подумал.

Теперь она внутри меня, и каким бы острым ни было лезвие, ее не вырежешь.

Все, что я могу сделать, – это пережить бурю и надеяться, что, когда тучи рассеются и взойдет солнце, у меня все еще хватит сил выстоять.

Даже если не рядом с ней.

Вздохнув, я достаю свой телефон.

– Ладно, Биг Ди, пора научить меня кое-чему…