Сейчас, сентябрь
Мне не становится легче.
Наоборот, с каждым днём всё только хуже. Каждый. Одинокий. Час.
Из-за этого я почти не могу заснуть и забываю поесть.
Чтобы поддержать уровень углеводов в организме, я пью протеиновые коктейли. Я даже не помню, ел ли я что-нибудь вчера, и кто знает, когда я ел в последний раз.
Я закрываю глаза и делаю глубокие вдохи, чтобы меня не стошнило от запаха ванили прямо в кабине моего «Тахо».
Сейчас чуть больше двух часов дня, и на парковке тренировочного центра стоит всего одна машина. Большинство людей не собираются возвращаться в кампус до позднего вечера, ведь до завтрашнего дня мы не появляемся на официальной практике и занятиях.
Завтра утром приедут все остальные. Мы планировали вернуться в пляжные домики во второй половине дня, когда Ноа должен был срочно вылететь обратно в штаб-квартиру команды. Завтра утром мы встанем пораньше и отправимся в путь.
Я должен был провести ещё один день со своим малышом.
Ещё один день с ней.
Стиснув зубы, я распахиваю дверь, выхожу на холодный утренний воздух и надеваю толстовку.
Этим утром я не мог смотреть ей в глаза. Я не мог встретиться ни с кем из них лицом к лицу, а поскольку малыш Ди спал в одной комнате со своей мамой, я не смог попрощаться.
От этой мысли мой пульс отдается в ушах.
Что, если это история моей жизни? Постоянные «прощай».
Быстрые свидания, которые заканчиваются, не успев начаться, как у дальнего дяди или, что ещё хуже, друга семьи.
Я не просто друг.
Я больше.
Ты думал, что ты больше.
– Черт, – ругаюсь я, ускоряя шаг и сосредоточиваясь на эхе собственных шагов в попытке заглушить мысли, но это бесполезно.
Можно было бы сказать мне в мегафон, как я ошибался, но что в этом плохого?
Я не понимаю, о чём идёт речь. Наверное, есть что-то большее, чем я могу себе представить.
После всего случившегося Пейтон отдалилась от меня. Когда она притворяется, что не замечает нас с Дитоном, в её глазах всегда можно увидеть боль.
Такое же растерянное выражение появлялось в глазах моего отца, когда он наблюдал, как мы с сестрой делаем то же, что он и его сестра когда-то в детстве. Но, несмотря на свою боль, Пейтон никогда не давила на меня.
На самом деле, она поступала иначе. Она не отпускала меня, первой звонила и последней прощалась.
Когда я тайком навещал её, о чём не рассказывал остальным, она подбегала ко мне и бросалась в объятия.
Теперь же, когда она слышит, что я подхожу, она уходит – у неё внезапно появляются встречи, мероприятия или желание выпить кофе, который она не может приготовить сама.
Но почему?
Что произошло?
Где я допустил ошибку, ведь всё должно было быть хорошо, не так ли?
Или, возможно, она видит меня насквозь и знает, что я не так уверен в себе, как хочу казаться окружающим. Что я действительно испытываю страх и неуверенность.
Так уж вышло, что моя самая большая проблема, возможно, и есть та самая причина, по которой всё так сильно изменилось, виновником всего, получается, являюсь я сам.
Почему я должен быть таким?
Что я могу ей предложить?
Меня там даже нет. Следующие два года я буду жить в трёх часах езды, и это в том случае, если после моего юношеского сезона меня заберут на драфт. А если меня все-таки выберут, то после этого я уеду неизвестно куда, но, скорее всего, это будет далеко. Туда, откуда я не смогу быстро приехать на своём грузовике, чтобы навестить Пейтон.
Лучшее, что я могу сделать, – это увидеть их лица на видео. Но кто знает, позволят ли мне это сделать?
Пейтон больше не отвечает на мои звонки. Возможно, дело не в том, что я недостаточно хорош или нужен, а в том, что не стою таких усилий.
Я прижимаю ладони к глазам и рычу от разочарования. Мои ботинки тяжело стучат по бетону, пока я не срываюсь на бег. Я несусь по длинному коридору и толкаю металлическую дверь в конце, спотыкаясь, выхожу на открытое поле.
Я задыхаюсь, мои руки падают на колени, а лёгкие, кажется, вот-вот разорвутся. Позади меня дверь с громким стуком ударяется о стену, и я бросаю взгляд на поле как раз в тот момент, когда в центре появляется фигура. Она резко оборачивается и смотрит в мою сторону.
Мои брови сходятся на переносице, а спина выпрямляется.
Вот Алистер Хоулт, мой соперник, стоит на пятидесятиярдовой линии. У его ног лежит пакет с мячами, а по всему полю разбросано ещё с полдюжины. Он долго смотрит на меня, а затем, будто не замечая, разворачивается и отправляет мяч в конечную зону. Этот пас, быстрый, прямой и идеально закрученный по спирали, напоминает мне те, которые я делаю.
Я напился и вёл себя как сентиментальный придурок, каким и являюсь. Я ударил своего лучшего друга по лицу из-за того, что он купил газировку, а этот парень пришёл сюда в выходные, чтобы поработать над своей игрой.
Тревога накрывает меня, словно цунами, не давая дышать и наполняя каждую клетку тела паникой. Я опускаю взгляд на свою руку, костяшки пальцев распухли и покрыты синяками, а боль слишком знакома.
Ты в порядке. Всё хорошо.
Я шагаю навстречу послеполуденному солнцу, которое едва пробивается сквозь облака, и продолжаю идти, пока не достигаю скамеек у боковой линии. Хотя я стараюсь не смотреть в сторону Алистера, я не могу не замечать его каждое движение краем глаза, пока разминаюсь.
Проходит несколько минут, и он начинает приближаться. Я жду, пока он почти дойдёт до своей сумки, которая стоит в четырёх футах от меня, прежде чем рвануть в обход трассы. В какой-то момент Алистер собирает свои вещи и исчезает, а я продолжаю бежать.
Я бегу, пока мои ноги не начинают дрожать, а лёгкие не сжимаются, и тогда я преодолеваю сам себя. Я набираю скорость, бешено размахивая руками, пока пробегаю, должно быть, свою девятую милю. Я пробегал и более дальние дистанции, но это было тогда, когда я сохранял стабильный темп. Поэтому, когда моё тело начинает бунтовать, у меня нет другого выбора, кроме как прислушаться.
Ноги подкашиваются, колени подгибаются, и я с трудом поворачиваюсь, падая на траву. Мышцы живота сводит судорогой, и меня начинает тошнить. Меня выворачивает ванильным протеиновым коктейлем, надо же.
Я поднимаюсь всё выше и выше, перед глазами всё кружится, икры горят, когда я переворачиваюсь на спину, борясь за воздух. Лежа там, я смотрю на облачное небо и пустые трибуны стадиона.
Это как предзнаменование, пустота вокруг меня – проблеск будущего, к которому я стремлюсь.
Один, без девушки.
Без сына.
Без игры.
Кто знает, закончу ли я колледж такими темпами? Никто не сможет сохранить спортивную стипендию, если его выгонят из команды за плохие оценки.
Закрыв глаза, я проигрываю свою последнюю игру, отслеживая свои движения, как будто смотрю на них со стороны, разбирая каждый свой шаг, пока полностью не погружаюсь в воспоминания.
Это работает.
Это продолжается до тех пор, пока я не достигаю третьей четверти и мяч не щелкает. Однако вместо того чтобы ощутить грубую коричневую кожу, к моей ладони прижимается маленький пушистый футбольный мяч с надписью, выполненной красными чернилами.
Мои губы растягиваются в улыбке. Мой малыш обожает этот проклятый мяч.
Я резко открываю глаза и глубоко вздыхаю.
Что же мне теперь делать?
Внезапный стук в окно заставляет меня вздрогнуть, и я устремляю взгляд в сторону. За окном темно, и я несколько раз моргаю, а затем передо мной появляется лицо.
– Черт, – бормочу я, заводя свой «Тахо» и открывая дверцу, борясь с пульсацией в мышцах. Мне кажется, что в мои виски стучат дятлы, и я издаю стон.
– Ты тупой сукин сын, – начинает Брейди, как только распахивает дверь и решительно забирается внутрь, заставляя голову болеть еще сильнее.
Алкоголь, долгая поездка и трехчасовая пробежка – это, черт возьми, не одно и то же.
Я откидываю голову на подголовник, крепко вцепляюсь в руль, чтобы сосредоточиться, и мою руку пронзает острая боль. Я дергаюсь, борясь с тошнотой и моргая сквозь пелену, застилающую мне зрение.
Мой взгляд падает на мою травмированную руку, и пульс учащается.
– Черт.
– Да, черт возьми, ты долбаный придурок, – Брейди свирепо смотрит на меня. – Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?
– Ничего.
Мои губы сжимаются в тонкую линию, и я отворачиваюсь, протягивая руку за бутылкой воды. Мой взгляд падает на крошечный флакончик с оранжевыми таблетками, который я обнаружил рядом с кроватью перед тем, как уйти сегодня утром. Это зрелище вызывает у меня боль иного рода в груди.
Я знаю, что Пейтон оставила их для меня.
Вздохнув, я поворачиваюсь к Брейди, но не могу заставить себя спросить.
Он хмурится, но через мгновение забирает флакончик. Он всегда был самым проницательным из нас троих.
– Она первая заметила, что ты ушёл.
В моей груди вспыхивает искра, и я поворачиваюсь к нему лицом.
– Она подумала, что малыш Ди поможет тебе взбодриться, и взяла его к тебе, как только он проснулся, но…
Эта искра погасла, и кислота хлынула мне в горло, разъедая мои внутренности.
Она привела его ко мне?
Она, черт возьми, приехала ко мне с ним, а меня там не было.
Я бью кулаком по рулю, и крик вырывается из меня. «Блядь!» Я прижимаю руку к груди, мои глаза широко раскрываются.
– Черт возьми, Мейсон! Что за ерунда! – Брейди резко приближается ко мне, хватает за запястье и притягивает к себе. Его глаза расширяются, он переводит взгляд с меня на мою руку и качает головой. Его челюсть сжимается, и он закрывает глаза.
– Убирайся! – рявкает он.
Я не спорю. Выхожу из машины, уступая ему водительское место, и замечаю, что Чейз тоже здесь, его грузовик припаркован рядом с моим.
Не могу разглядеть, что у него в машине, но, когда он мигает фарами, я киваю, и он начинает движение прежде, чем Брейди садится за руль моей машины.
– Чейз не захотел остаться позади? – ворчу я.
– Не задавай глупых вопросов, – огрызается Брейди. – Ты же знаешь, мы пришли сразу, как поняли, что ты ушел пораньше.
Брейди направляется не в нашу часть кампуса, а в аптеку. Во время короткой поездки никто из нас не произносит ни слова, и даже после того, как он глушит двигатель, молчание затягивается, хотя он нарушает его первым.
– Послушай, парень, – говорит он, поворачиваясь ко мне и кладя руку на моё плечо. – Ты мой брат – это факт. Я не знаю, что происходит между тобой и Пейтон, но позволь мне начать с того, что я люблю её так же сильно, как и тебя.
Он качает головой:
– Это твое время, Мейс. Последние десять лет ты стремился именно к этому – к стартовому положению в школе D1. Твое лицо будет на первых страницах статистики. Твое личное дело окажется на столе у каждого главного тренера в НФЛ. Ты прав, чувак. Ещё два года в «Авикс», и ты будешь готов к драфту. Ты почти достиг цели, о которой всегда мечтал, и вот-вот получишь все, чего желаешь.
С каждой секундой я хмурюсь всё сильнее и смотрю на свою руку. Кажется, костяшки пальцев опухли сильнее, чем раньше, но они не сломаны.
– Вчерашние события могли бы быть гораздо хуже, и то, что я потерял самообладание минуту назад, не помогло.
Брейди отпускает мою руку.
– Я имею в виду, ну серьезно, чувак. Ты же не хочешь, чтобы Алистер Хоулт занял твое место?
Я кривлю губы, и Брейди кивает.
– Вот именно. – Он сглатывает, и я чувствую себя виноватым, видя это. Но он преодолевает свою нерешительность, потому что так поступают друзья, и добавляет: – Пейтон сильная. Сильнее меня, это уж точно. И она окружена людьми, которые заботятся о ней. Она может попросить любого из них о чем угодно, и они будут рядом. Черт, мы все будем рядом, без лишних вопросов, но…
Он делает паузу.
– Но у нее есть будущее, о котором нужно думать, а ты уже движешься к своему.
У меня перехватывает горло, во рту пересыхает. Я не могу произнести ни слова.
То, что он говорит, – чистая правда. Пейтон действительно окружена бесконечной поддержкой, и она не представляет, куда её заведет жизнь. Она просто пытается справиться с трудностями изо дня в день.
Мое время уже пришло, моё будущее не за горами – оно ждет, когда я поднимусь на вершину и ухвачусь за него.
Он говорит, что я должен позволить ей жить своей жизнью и понять, чего она хочет от этого пути.
Это было бы справедливо.
Отчасти я так и поступаю, хотя и с неохотой.
Но то, о чем Брейди не знает – а если бы и знал, то никогда бы не сказал, – мое будущее уже началось.
Это началось в прошлом году, когда я впервые встретил светловолосую голубоглазую девушку, на плечах которой лежала тяжесть всего мира. Как только она появилась в Оушенсайде, я понял, что хочу с ней познакомиться.
Я почувствовал сильную необходимость защитить ее. Сначала я подумал, что это связано с тем, что она сестра Паркера, а члены семьи всегда заботятся друг о друге.
Однако постепенно мои чувства изменились. Когда речь заходила о моей сестре, я мог быть довольно требовательным, но когда дело касалось Пейтон, я становился просто неконтролируемым.
Я не просто хотел убедиться, что с ней все в порядке, – я нуждался в этом. И словно гора, на которую я взбирался, расширила свою вершину. Она вытянулась, создавая больше пространства, чтобы я мог стоять на ее вершине с протянутыми руками, ожидая, когда она достигнет меня, чтобы я мог взять ее за руку.
И мы продолжили наш путь, двигаясь бок о бок по ровному склону.
Но что же теперь?
Сейчас она кажется еще дальше, чем раньше. Ее путь ведет ее в другую сторону.
Я бы все отдал, чтобы вернуть Пейтон обратно.
Вот такая реальность.
У меня была мечта, но она изменилась.
Дело больше не во мне и не в том, чего я хочу.
А может, так оно и есть.
Мне больше не нужен один билет на вершину.
Я хочу три.
Я крепко обнимаю своих подруг и улыбаюсь, когда Кэмерон, Ари и Пейдж по очереди осыпают Дитона поцелуями и обещают скоро увидеться с ним. Кэмерон обходит машину, а я смотрю на Пейдж, которая начинает разговор.
– Пообедаем, когда я вернусь проверить студию через несколько дней? – спрашивает она, закрывая дверцу машины и прислоняясь к открытому окну.
– Не могу дождаться, – отвечаю я с улыбкой.
Она улыбается в ответ, откидывается на спинку сиденья и опускает взгляд на свой телефон.
Ари подходит ко мне и нежно обнимает.
– Я люблю тебя, девочка. Помни, ты всегда можешь позвонить мне, если захочешь поговорить.
Я сглатываю и заставляю себя улыбнуться, когда она отстраняется.
– Дашь нам знать, что ты вернулась целой и невредимой?
Она мгновение смотрит на меня, затем кивает, и на ее губах появляется улыбка.
– Ладно. Мы уходим.
Я машу им на прощание и отворачиваюсь, пока они прощаются с Кенрой.
Затем я направляюсь прямиком в свою комнату, плюхаюсь на кровать и усаживаю Дитона рядом с собой.
– Теперь мы можем спать целую неделю, мистер? – смеясь, спрашиваю я, щекоча его. Он утыкается лицом в подушку и извивается всем своим маленьким телом.
Легкий стук в дверь заставляет меня поднять глаза и увидеть стоящую там Кэмерон.
– Привет, – говорю я, слегка нахмурив брови.
– Привет, – отвечает она, медленно входя в комнату. Но когда она быстро оглядывается через плечо, мое сердце сжимается от тревоги.
– Послушайте, вы знаете, что мы любим вас, ребята, но Мейсона мы тоже любим, – начинает она.
Тревога нарастает, и я чувствую, как перехватывает горло от такого намека.
– Кэм… – пытаюсь я начать лгать, но она качает головой.
– Что, черт возьми, случилось, Пейтон? Он был на седьмом небе от счастья, когда мы вернулись на весенний семестр, а потом наступило лето, и внезапно он стал другим. Так что же произошло? И не говори, что ты не знаешь или это не имеет к тебе отношения. Это так. Я видела это еще в ноябре, до рождения Дитона, и вижу сейчас.
Что-то произошло между вами, когда он вернулся домой с травмой, не так ли?
На мои глаза наворачиваются слезы, а ее глаза широко распахиваются.
– Я так и знала! – восклицает она с хмурым видом. – Он влюблен в тебя, не так ли?
– Кэмерон, пожалуйста, – умоляю я шепотом. – Ты не можешь никому рассказать. Это… сложно.
С ее губ слетает вздох облегчения, и она бросается вперед, падая на кровать рядом со мной.
– Он любит тебя, а ты разбила ему сердце.
Мои мышцы напрягаются, и я ожидаю, что она будет кричать на меня. Поэтому я в полном шоке, когда она крепко обнимает меня и прижимает к своей груди.
– Я никогда не хотела причинить ему боль, – признаюсь я, отстраняясь и проводя рукой по вьющимся волосам Дитона. – Просто, – я сглатываю, – так много поставлено на карту.
Когда я поднимаю взгляд на Кэмерон, на ее губах появляется сочувственная улыбка. Но слова, с которыми она уходит, не дают мне покоя.
– Я бы сказала, что вам есть что терять, – Она поднимается на ноги, сжимает мою руку, прежде чем отпустить ее. – Если ты зайдешь слишком далеко по этому пути, то так и будет.