Раньше, ноябрь
Нейт помогал нам с Лолли обустроить детскую, а пару недель назад мы постирали всю его будущую одежду. Теперь всё готово для нашего малыша, и он, кажется, абсолютно счастлив, что и меня наполняет радостью.
Дитон берет меня за руку и тихо смеётся.
– Очень скоро он будет здесь, и ты будешь мечтать о спокойной ночи, – дразнит он.
Я улыбаюсь, проводя свободной ладонью вверх и вниз по своему животу.
– Вивиан говорила то же самое, – говорю я, глядя в его карие глаза. – Тебе бы понравились она и ее муж. Они совсем не похожи на наши семьи. Они добрые и любящие, и они очень стараются стать частью его жизни.
Внезапно я чувствую укол грусти, но быстро прогоняю его.
– Жаль, что ты не познакомился с мамой и папой Мейсона. Они очень добры ко мне и всегда присматривают за мной.
– Я рад, что они у тебя есть, – шепчет он. – И твои новые друзья тоже.
Меня охватывает тепло, и я закрываю глаза, прижимаясь к нему ещё ближе.
– Я не знаю, что бы я без них делала, – говорю я.
– А что бы ты делала без него?
Я хмурюсь и поднимаю взгляд.
Дитон с улыбкой смотрит на меня, но что-то звенит, и он на мгновение отворачивается, прежде чем вернуться.
– Мне пора идти, Пейтон.
– Подожди…
Меня будит звук моего телефона, и я закрываю глаза, желая, чтобы мой сон длился дольше. Но увы, это не в моей власти. Я всегда просыпаюсь слишком рано.
Вздохнув, я беру телефон и отключаю надоедливое уведомление о погоде. Затем мой взгляд падает на время – уже почти десять часов утра. Мы с Мейсоном снова засиделись допоздна, просматривая старые видеокассеты и споря о том, кто лучше всего сыграл Бэтмена. Очевидно, это был Кристиан Бейл.
– Черт!
Из кухни доносится тихое шипение, и я усмехаюсь, ощущая легкий аромат подгоревшего тоста. Слава богу, наступил третий триместр; больше никаких навязчивых рвотных позывов при малейшем запахе.
Я придвигаюсь к краю подушки и приподнимаюсь на руках.
Как же печально осознавать, сколько усилий требуется для того, чтобы стоять прямо. Впрочем, этого следовало ожидать, когда весишь на пятьдесят с лишним фунтов больше обычного.
Мои ноги ноют, пока я иду на кухню, и, когда заворачиваю за угол, не могу сдержать смех, который вырывается наружу.
Мейсон поднимает голову, и от этого движения его лицо морщится.
– Ты выглядишь…
– Сексуальным? Крепким? Как настоящий мужчина? – предлагает он.
– Очаровательным.
Мейсон бросает на меня сердитый взгляд, но это лишь игривое проявление его чувств. Я подхожу ближе, смахивая муку с его подбородка.
Он улыбается мне сверху вниз.
– Доброе утро, Прелесть.
– Доброе утро, Суперзвезда. Почему ты ходишь по кухне в фартуке с оборками, когда должен отдыхать?
– Я отдыхал. Я отдыхал четыре дня. Целыми днями сидел на диване, каждый день, и больше так не могу.
– Но твои ребра…
– Они будут заживать так же медленно, если я буду стоять, как и если буду сидеть.
Кажется, я нахмурилась, потому что следующее, что я помню, – это то, что Мейсон придвигается ближе и нежно проводит костяшками пальцев по моему лбу.
– Дорогая, как бы мне ни нравилось, что ты беспокоишься обо мне, а мне это действительно нравится, тебе нужно остановиться.
Его взгляд опускается туда, где покоится моя рука, и в моем животе словно лопаются маленькие пузырьки.
– Беспокойство о тебе не причиняет мне боли, Мейс, и то, что ты сказал «хватит», вовсе не означает, что я собираюсь перестать.
Он кивает, не отрывая взгляда от моего живота. Внезапно его глаза поднимаются, и на лице появляется ухмылка.
– Сядь, Прелесть. Я собираюсь за тобой поухаживать. – И он это делает.
Мейсон достает из духовки шоколадные маффины, а из аэрогриля – сосиски в беконе и раскладывает их между нами. Затем он поджаривает несколько ломтиков хлеба, на этот раз не сжигая их, и приносит миску с омлетом, который приготовил в микроволновке.
Я не могу сдержать улыбку, когда он подходит, чтобы присоединиться ко мне.
– Это выглядит восхитительно.
– Хорошо. Ешь. Сегодня мы покидаем этот проклятый дом, поэтому нам нужно убедиться, что малыш в порядке и накормлен.
Я поворачиваю голову в его сторону.
– Что? – бормочет он с набитым маффином ртом.
– Ты действительно думаешь, что это будет мальчик?
Мейсон пристально смотрит на меня, затем кивает, и черты его лица смягчаются.
– Я думаю, что все происходит по какой-то причине, – мягко говорит он, осторожно протягивая руку и накрывая мою ладонь своей.
Мои глаза жжет, но я не позволяю слезам пролиться. На меня обрушивается так много всего сразу, отрицание и гнев давят на меня одной этой фразой, но так же быстро, как эти эмоции приходят, их смывает странное чувство любопытства и надежды. Я не уверена, что чувствую по этому поводу.
– Ты думаешь, Дитон умер по какой-то причине?
Он печально улыбается, глядя на меня в ответ:
– Я думаю, что ты потеряла кого-то очень близкого, но взамен обрела нечто еще более ценное. Так что… да. Конечно, там есть маленький мальчик, который только и ждет встречи со своей мамой.
Лицо Мейсона становится все более расплывчатым, и я отвожу взгляд, сосредоточившись на еде. Горячие слезы скатываются по моим щекам, но холод, который обычно приходит после них, так и не появляется.
Потому что Мейсон протягивает руку и вытирает их, не оставляя после себя ничего, кроме тепла своего прикосновения. По моему животу пробегает трепет, и я сжимаюсь от этого ощущения.
Я поднимаю взгляд и встречаюсь со взглядом Мейсона.
– Все в порядке, – тихо произносит он, как будто знает, о чем я думаю.
Что я чувствую.
Как будто он чувствует то же самое.
Он не может этого сделать.
Черт, я не могу этого сделать.
А я могу?
Нет.
– Нет, нет.
Я не могу.
Я скучаю по Дитону.
Я люблю Дитона.
Мне нужен только Дитон.
Верно?
Она в панике.
Не знаю, из-за того ли, что мы проснулись в одном доме и вместе завтракали, или из-за моего предположения, что ребенок будет мальчиком.
В любом случае Пейтон выглядит даже более взволнованной, чем обычно. Каждый ее ответ ограничивается одним словом, а когда она смотрит на меня дольше секунды, ее щеки становятся ярко-розовыми.
Я нахожу это невероятно очаровательным, но одновременно и немного странным, учитывая, что это, вероятно, румянец смущения, а не милый, застенчивый румянец, который женщины обычно дарят мужчинам, которые им нравятся.
Я и раньше замечал этот румянец, потому что, вообще-то, я ей нравлюсь. Но сейчас всё иначе. Возможно, это даже чувство вины, и это меня пугает. Я не могу допустить, чтобы она чувствовала себя виноватой. Если она это сделает, то убежит быстрее, чем обслуживают пит-стоп ребята в НАСКАР, и винить в этом буду только себя.
Но этого не произойдет, потому что для нее, как и для меня, выход из дома имеет огромное значение. Хотя я все еще перебинтован, я вполне могу ходить. Поэтому я вывожу нас из дома и веду вниз по дороге, а не на песчаный пляж.
Хотя сейчас ноябрь, а мы находимся на берегу океана, спортивных штанов и толстовок с капюшоном, которые мы надели, более чем достаточно, чтобы согреться.
Я веду Пейтон по боковой улочке, которая выходит к нескольким магазинам, и мы делаем первую остановку у маленького магазина сладостей.
Глаза Пейтон загораются, когда она заходит внутрь, и ее внимание сразу же привлекает гигантская стена с мармеладными конфетами.
– В детстве я бы отдала все, чтобы побывать в таком месте, как это, – шепчет она, проводя своими нежно-голубыми ногтями по акриловым полкам.
Я беру ее за руку, приподнимаю, чтобы лучше рассмотреть цвет. Когда она поднимает взгляд, на ее лице снова появляется румянец, и я понимаю, что это для меня. Я чувствую волнение, но стараюсь не показывать его.
– Я нашла лак в ящике в ванной, – произносит она, кусая губы, и между нами повисает невысказанное.
– Мне нравится, – говорю я, и она отводит взгляд, а на моих губах появляется улыбка.
– Значит, ты никогда не была в магазине конфет? – спрашиваю я, поднимая гигантского мармеладного медведя на палочке и показывая ей.
Она изумленно смотрит на это и качает головой, хватаясь за жестяную коробку, полную конфет в виде пластырей. Она съеживается, ставя её обратно.
– Ни разу. У нас около дома был такой магазин в местном торговом центре, но мама никогда не разрешала нам туда заходить. Она сказала, что страшно даже думать о таком месте. Однажды она увидела, как другие дети засунули руки в ящик с мармеладом, и, думаю, это её напугало. Кроме того, нам не разрешали есть сахар.
– Даже «Лаки Чармс»?
– Особенно их. Мне нравятся «Лаки Чармс». – Она улыбается, и ее глаза вспыхивают, когда она замечает упаковку миндаля в шоколаде.
– Серьезно?
Пейтон разворачивается ко мне.
– Что?
– Миндаль? – Я делаю вид, что осматриваюсь вокруг. – И из всего этого разнообразия ты выбираешь миндаль?
– Это не просто миндаль. Это миндаль в шоколаде с морской солью, – поддразнивает она в ответ, прижимая упаковку к груди и притворно надувая губы.
Это так мило, что я не могу удержаться и тянусь к её нижней губе.
Ее глаза вспыхивают, и она быстро отворачивается, прочищая горло.
– Пожалуй, я еще возьму кешью в шоколаде.
– Да. – Я наблюдаю за ней, пока она направляется в другой конец магазина. – Сделай это, Прелесть. Всё, что захочешь, – твое, – бормочу я.
– Вот так ты делаешь ее счастливой.
Я смотрю налево и вижу женщину примерно возраста моей матери. У неё рыжевато-каштановые волосы, а на груди висит бейджик с именем Марго. Я улыбаюсь, подхожу ближе к прилавку и рассматриваю свежую выпечку.
– Так ты собираешься стать папочкой, не так ли? – с улыбкой спрашивает женщина, и я сразу же напрягаюсь.
– Это так волнительно. И, похоже, ты сам устроил себе отпуск по беременности и родам? – Она кивает на мою повязку. – Делай все, что в твоих силах, милый, потому что не успеешь оглянуться, как придет время возвращаться на работу, и оставить ее или этого малыша будет самым тяжелым поступком, который тебе когда-либо приходилось делать.
Мои глаза находят Пейтон в другом конце комнаты, и я наблюдаю, как она заправляет свои длинные волосы за ухо. В моей груди возникает волнение, густое и тяжёлое, и я с трудом сглатываю образовавшийся в горле ком.
– Да, – выдавливаю я. – Возможно, вы правы.
Дверной колокольчик звенит, и я выхожу из задумчивости, глядя на женщину с натянутой улыбкой.
– Могу ли я заплатить за это и за то, что у нее есть сейчас?
Я беру гигантского мармеладного мишку, которого никогда не смогу съесть, и кладу его на стол.
– Конечно, паренек.
Через пару минут мы уже за дверью, и все потенциально неловкие разговоры были успешно предотвращены. Не знаю, почему я не поправил её насчёт ребёнка, но она продолжала говорить, и я просто… не стал.
Не хотел.
Черт.
– Эй, ты в порядке? – спрашивает Пейтон, уже закидывая себе в рот своё любимое лакомство.
Я заставляю себя улыбнуться и киваю, глядя на ее угощение, когда она тянется за еще одним.
– Тебе нужно сначала пообедать, – говорю я.
Она закатывает глаза, но улыбается, придвигаясь ближе, чтобы положить миндаль в пакет, который я держу.
– Хорошо, тогда накорми меня, Суперзвезда.
И я это делаю.
Мы проходим немного дальше, до небольшого мексиканского ресторанчика с креслами на открытом воздухе и видом на океан. Он идеально подходит для того, что я задумал, поэтому мы ждем, пока освободится один из столиков на краю патио, прежде чем сесть и заказать еду.
Пейтон съедает только половину своей тарелки фахиты, а затем откидывается на спинку стула с довольной улыбкой, ее мягкий взгляд устремлен на волны впереди.
– Мне здесь действительно нравится, – тихо говорит она, и ее голубые глаза встречаются с моими. – Не думаю, что смогла бы вернуться домой, даже если бы… если бы Дитон не умер.
Я слабо улыбаюсь в ответ.
– Возможно, он тоже остался бы, – предлагаю я, ненавидя едкий привкус, который появляется на языке при этой мысли, и чувствуя вину за то, что позволяю себе так думать.
Это так ужасно, и я никогда бы не смог сказать это вслух, но…
Я рад, что его здесь нет, но я не рад, что он умер.
Это мерзкая мысль, но это все еще правда.
Я бы хотел, чтобы он все еще был с ней, чтобы Пейтон не было больно, не было неловко и не разбивалось сердце от того, что ее сын никогда не узнает своего отца… Но я также хотел бы, чтобы я мог обнимать ее так, как я хочу, и прикасаться к ней так, как, по-моему, к ней никто никогда не прикасался.
Я не знаю, смог бы я влюбиться в нее, если бы он остался, но я не представляю, как смог бы избежать этих чувств.
Но Дитона здесь нет, и та невидимая нить, которая с самого начала тянула меня к Пейтон, становится все толще. Она пускает корни и проникает все глубже.
Я могу с уверенностью сказать, что теперь это уже не остановить.
Я уже принадлежу ей, и, хотя у нее, несомненно, есть догадки, ей еще предстоит осознать, как много она на самом деле значит для меня.
– Да, – соглашается она с лёгкой улыбкой, которая заставляет меня задуматься, верит ли она в то, что говорит.
Пейтон снова смотрит на воду, и морщинки на ее лбу исчезают, на лице появляется безмятежное выражение, когда она поднимает ладони и кладет их на верхушку живота.
Я осторожно копаюсь в рюкзаке, который висит у меня на здоровом плече. Нахожу там ее камеру и аккуратно включаю, сняв крышку с объектива. Пейтон делала именно так сотни раз. Я поднимаю камеру, фокусируюсь на девушке и нажимаю на кнопку.
Раздается четкий щелчок, и Пейтон поворачивает голову в мою сторону. Сначала на ее лице появляется легкое недоумение, но затем губы расплываются в ослепительной улыбке. Она смеется, протягивает руку и берет камеру из моей ладони, как будто это именно то, чего она ждала.
Прежде чем отстраниться, Пейтон слегка сжимает мои пальцы.
Она – единственная красавица, которую я вижу.
Это тот счастливый конец, которого я хочу.
Я нервно сглатываю, когда она встает со своего места и направляется к воде, а я, наблюдая за ней издали, ощущаю, как мое сердце бьется быстрее.
Наконец Пейтон возвращается и садится рядом со мной, а не напротив. Ее большие голубые глаза, словно наполненные светом, смотрят прямо на меня.
– Спасибо, Мейсон, – говорит она, поднимая на меня взгляд, и я замечаю, как сияние в ее кристально-голубых глазах становится все ярче. Подняв камеру, она делает снимок нас двоих, а затем добавляет: – Это было именно то, что мне было нужно.
Интересно, смогу ли я когда-нибудь стать тем, кто будет нужен тебе?
Было уже за полночь, когда меня разбудил резкий стук. Я быстро села на кровати, и от резкого движения мне пришлось закрыть глаза, чтобы сдержать приступ тошноты. Когда я открыла глаза, то заметила, что свет проникает в мою временную комнату через смежную ванную.
Мейсон решил занять комнату Кэмерон, поэтому, когда он настоял на том, чтобы я заняла комнату Ари, которая находится по другую сторону смежной ванной, мне пришлось согласиться.
Я тихо сижу на кровати, ожидая, что, возможно, он просто что-то уронил и снова уснул. Но тут я слышу звук льющейся воды, я выбираюсь в коридор, к ванной.
Мой желудок неожиданно сжимается, и с каждым шагом мне становится только хуже. Как только я выхожу из ванной, что-то заставляет меня остановиться.
Сейчас, должно быть, уже за полночь, учитывая, что мы не выключали фильм до десяти вечера.
Почему Мейсон не спит?
Господи, Пейтон, ему, наверное, просто захотелось в туалет.
Качая головой, я разворачиваюсь, но тут слышу какой-то звук.
Может быть, душ включен? Или он упал?
Я наклоняюсь ближе, пытаясь разобрать что-то сквозь шум воды, и улавливаю звук затрудненного дыхания. Это были резкие, торопливые выдохи. Я делаю еще один шаг, почти заглядывая внутрь, когда раздается тихий стон, и я замираю на пороге.
Еще один стон.
По моей коже пробегают мурашки, и я чувствую нервозность. Не может быть, чтобы он…
– Черт, – ворчит Мейсон, и я вздрагиваю, когда с другой стороны стены раздается еще один глухой удар.
Кажется, будто он больше не может сдерживать свои чувства и сейчас переполнен ими. Как будто его переполняет…
Боже мой… Он действительно это делает…
Внутри меня вспыхивает жар, и мои глаза широко распахиваются от шока. Это ощущение ошеломляет, но… оно не неприятное или нежеланное.
Что? Нет!
Нет, нет.
Я крепко зажмуриваюсь, но быстро понимаю, что это было ошибкой. В темноте желания, которые казались мне слишком пугающими при свете, оживают, и в моём сознании проносятся самые похотливые и удивительные образы.
Мейсон, прислонившись сильными плечами к стене, закрывает глаза, а его сочные губы приоткрываются ровно настолько, чтобы он мог ощутить вкус воздуха. Его пресс напрягается, длинные тонкие пальцы обхватили его, когда он…
– Пейтон.
Мои глаза распахиваются, я замираю.
Боже мой, он произнес мое имя. Он испытывает удовольствие, и он произнес мое имя, и в моем животе словно извергается вулкан. Я протягиваю руку, чтобы ухватиться за стену.
– Ты можешь войти.
Моя спина выпрямляется, рот открывается от удивления. Я открываю и закрываю его несколько раз, но все, что я могу произнести, – это «э-э-э…».
Войти? Пока он…
– Мне бы не помешала помощь.
О, боже мой.
Он хочет, чтобы я помогла ему?
Миллион колибри порхают у меня в животе, и, клянусь, мои колени начинают дрожать.
Подождите-ка. Что со мной происходит?
– Мне бы не помешало принять душ, – хрипит он.
В этот момент я закрываю рот.
Душ?
Принять душ?
Нерешительно, я имею в виду, что делаю минимум движений, я выглядываю из-за угла, слишком боясь заглянуть внутрь.
Но вместо этого я обнаруживаю его в зеркале.
Я мгновенно хмурюсь.
Мейсон действительно стоит, прислонившись спиной к стене и прислонив к ней голову, но его здоровая рука вцепилась в застежку перевязи, а рубашка, в которой он ложился спать, запуталась вокруг нее.
Его штаны не спущены, и его член, ну, определенно, не твердый и не находится в его руках.
Значит, он не ублажал себя с мыслями обо мне?
Я чувствую его сердитый взгляд еще до того, как это на самом деле происходит, и тут же краснею.
Почему у меня вдруг появляется горький привкус во рту?
Я прочищаю горло и осторожно проскальзываю внутрь. Мейсон тут же отводит глаза, его щеки слегка розовеют, и я понимаю, что он смущен.
Если я и знаю что-то об этом человеке, так это то, что он ненавидит чувствовать себя беспомощным и не любит, когда кто-то прислуживает ему, хотя, кажется, он меня просто обожает.
Даже в день нашей первой встречи он доверху наполнил мою тарелку завтраком, подробно разбирая белки, углеводы и другие детали, о которых, как преданный своему делу спортсмен, он знает всё.
У меня не хватило духу сказать ему, что я прекрасно знаю, что углеводы есть практически во всём, благодаря одержимости моей матери моим весом. Или что я не смогу съесть и четверти того, что он мне подаст, не почувствовав тошноту.
Ладно, хватит тянуть время!
Я делаю шаг вперёд, приобнимаю Мейсона за талию и поворачиваю его. Сначала он дёргается, но потом позволяет мне развернуть его. Когда я слегка нажимаю на его здоровое плечо, он осторожно опускается на крышку унитаза.
Когда он наконец поднимает взгляд, его глаза расширяются, а здоровая рука тянется к моему лбу. Его лицо искажается от паники.
– Что случилось? – спрашиваю я в спешке, прижимая руку к щеке.
Он слегка хмурится и проводит тыльной стороной пальцев по моему виску.
– Ты хорошо себя чувствуешь? Кажется, у тебя жар, но моя рука немного онемела, поэтому я не могу точно сказать, горячий у тебя лоб или нет.
Я краснею еще больше, убирая его ладонь и отворачивая его голову, чтобы он не мог на меня смотреть. Я притворяюсь, что это для того, чтобы расстегнуть его рубашку.
– Я чувствую себя прекрасно. На самом деле, я немного зла.
Он откидывает голову назад, сузив глаза.
– Я здесь не просто так, Мейс. Ты думал, я пытаюсь сбежать из дома?
– А это не так? – поддразнивает он в ответ.
Улыбаясь, я стягиваю его рубашку через голову и опускаю ее вниз.
Мейсон смотрит на меня очень внимательно, и я приподнимаю бровь.
– Какой от меня толк, если ты не собираешься использовать меня так, как тебе нужно?
Что-то вспыхивает в глазах Мейсона, и он протягивает руку, кладя её мне на бедро. Его легкое прикосновение заставляет мой пульс участиться.
– Прости, Прелесть. Ты хочешь, чтобы я использовал тебя так, как я хочу, и я это сделаю.
В его взгляде столько напряженности, что я задерживаю свой взгляд на мгновение дольше, чем следовало бы. Кажется, я киваю и быстро наклоняюсь, чтобы не пытаться разгадать выражение его красивого лица. Я расстегиваю застежку на повязке и даю ей упасть вниз, отбрасывая в сторону.
Мейсон слегка вытягивает шею, но когда он собирается пошевелить рукой, то может поднять её совсем не высоко. Его челюсть сжимается, и он снова отводит взгляд.
– Эй, – шепчу я, не замечая, как беру его за подбородок и поворачиваю к себе. Его губы приоткрываются, и мой большой палец скользит по его подбородку, слегка касаясь нижней губы. Я пытаюсь отстраниться, но Мейсон ловит мою руку, прежде чем я успеваю ее опустить. Он держит ее на расстоянии между нами, не сводя с меня глаз.
– Скажи то, что собиралась сказать, – шепчет он.
Я мягко улыбаюсь, слегка наклоняя голову.
– Я просто хотела напомнить тебе, что тебе скоро станет лучше и что прошло всего несколько дней. Ты скоро выйдешь отсюда и вернешься в кампус.
Его пристальный взгляд скользит по мне, и он крепче сжимает мою руку.
– Это единственное, чего я не жду с нетерпением.
Я наклоняю голову, размышляя, как лучше всего снять повязки.
– Возвращения на учебу?
– Необходимость уезжать. От тебя.
Мои глаза устремляются на него, но я быстро опускаю их на его бинты, пытаясь скрыть улыбку, которая вот-вот сорвется с моих губ.
– Такой подлиза.
Мейсон тихо усмехается и нерешительно отпускает мою руку.
– Хорошо, – говорю я, кивая и рассматривая бинты на его теле. – Я так понимаю, мы снимаем повязки?
Мейсон глубоко вздыхает:
– Думаю, пора, да. Я начинаю чувствовать свой собственный запах. Довольно мерзкий.
– Да, я думала, что это фета, но…
Мейсон быстро протягивает руку, его пальцы взлетают и щекочут меня по бокам.
Я отшатываюсь назад, не в силах сдержать смех.
– Шучу, шучу, – говорю я, подходя к ящикам и роясь в них в поисках чего-нибудь полезного. – Ума не приложу, как ты до сих пор пахнешь собой.
Ножницы. Вот они.
Я держу их между нами, и он раздвигает ноги, чтобы я могла подойти ближе, но я качаю головой.
– Поднимайся.
Он встает.
– Пахну собой?
– Да, ты знаешь… как лето и цитрусовые или теплое одеяло, только что из сушилки. – Я поджимаю губы. – Может быть, ты повернешься, чтобы твоя рука не дрожала?
Он не двигается, и когда я поднимаю взгляд, он просто смотрит на меня сверху вниз.
– Мейс.
Он облизывает губы, затем кивает и поворачивается. Я начинаю с самого нижнего слоя, осторожно проводя пальцем между тканью и его кожей. Мейсон дрожит, и я ухмыляюсь.
– Холодно?
Он фыркает, качает головой и бормочет: «Что-то в этом роде».
Я срезаю нижний слой, и он падает на пол к его ногам.
Я резко вдыхаю воздух через нос, мой взгляд устремляется к затылку Мейсона. Он, должно быть, слышит это, потому что слегка поворачивается, но не настолько, чтобы видеть мое лицо.
Вдоль всего позвоночника у него темные, багрово-желтые синяки, и когда я разрезаю второй комплект бинтов, они становятся только хуже.
Они повсюду, разной формы и размера, по бокам и на плечах.
– Вот черт, – шепчу я.
Мои пальцы нежно касаются шрамов, останавливаясь на самом крупном из них, расположенном на его боку. Мейсон внезапно поворачивается, и моя рука оказывается прижатой к его животу. Мышцы его напрягаются, и я сглатываю, не отрывая взгляда от его глаз.
– Я в порядке, – хрипло произносит он, обхватывая мое запястье. Я думаю, что он собирается убрать мою руку, но по какой-то причине мои пальцы задерживаются на его разгоряченной коже. Его ладонь скользит вверх, пока пальцы не переплетаются с моими.
Мои руки дрожат, дыхание учащается, и мне кажется, что он пытается сказать мне что-то взглядом карамельного цвета глаз. Слова, которые не должны быть услышаны, но которые я могу почувствовать.
И я чувствую их.
Но что это за чувство?
Это что-то новое и… иное. Это до боли мягкое и странно притягательное.
– Ты выглядишь неважно, – говорю я.
– Что я говорил? – бормочет он, заправляя выбившиеся пряди мне за ухо. – Не плачь. Не из-за меня.
– Я не плачу, – отвечаю я.
Ощущение тепла смягчает черты его лица, и он отпускает меня, но лишь для того, чтобы схватить за плечо и закружить, пока я не посмотрю в зеркало.
Я вижу себя в зеркале, и изображение расплывается, потому что да, я определенно плачу. Однако мое внимание быстро переключается на мужчину за моей спиной.
Он намного выше меня, моя макушка находится прямо над его ключицей. Несмотря на мой раздутый вид, он все равно окружает меня в отражении: его плечи шире и видны за моими. Когда он приближается, его живот прижимается к моей спине и мое сердце подпрыгивает в груди.
Его рука нежно скользит по моему животу, он прижимается губами к моему уху. Я закрываю глаза, от тепла его дыхания по моей спине бегут мурашки.
У меня покалывает ноги, это так странно.
Я не испытываю отвращения к этому.
– Не стоит надо мной плакать, Прелесть… Но я бы солгал, если бы сказал, что мне не нравится, как сильно ты обо мне заботишься. На самом деле, осознание твоей заботы значит для меня очень много.
Что это значит для тебя?
– Я собираюсь принять душ, Прелесть, предупреждаю на всякий случай, если ты захочешь закрыть глаза.
Я сглатываю, но мои глаза открываются сами собой, и я смотрю на него.
Не могу не заметить, как его зрачки расширяются, а золотисто-карие глаза словно окутывает тьма.
Мейсон отступает на шаг, смотрит прямо на меня и одной рукой опускает свои спортивные штаны на пол.
Они собираются у него на лодыжках, а пальцы ног погружаются в пушистый коврик под ногами.
Мои щеки горят, я не отрываю взгляда от его отражения в зеркале и слежу за ним, пока он не отворачивается, не заходит в душ и не закрывает за собой дверь.
Как только он исчезает из виду, чары рассеиваются, и я бегу обратно в комнату, останавливаюсь и прижимаюсь спиной к стене.
Я пытаюсь успокоиться, используя дыхательные техники йоги: делаю длинные, глубокие вдохи и медленно выдыхаю. Но это не помогает.
Я поднимаю трясущиеся руки и смотрю на них в шоке и замешательстве. Затем прижимаю их к своей разгоряченной коже, осознавая, что не только лицо охвачено огнем. Внутри меня есть часть, которая уже некоторое время дремлет, и я боюсь, что она когда-нибудь проснется. Часть меня, которую я отчасти боюсь признать, но не могу игнорировать.
Между ног разливается жар, а кожа пылает. Мои глаза широко распахиваются.
– Боже мой, – выдыхаю я, мягко ударяясь головой о стену. – Этого не может быть, – бормочу я, закрывая глаза. – Я не влюбляюсь в Мейсона. – Я сглатываю, делаю несколько глубоких вдохов. – Я не могу.
– Что не можешь? – раздается голос, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть Мейсона, стоящего в дверях в одном полотенце, с которого стекает вода.
– Что? – кажется, произношу я.
Мейсон приближается ко мне, и вода стекает по его лицу, делая волосы почти черными от влаги.
– Ты сказала, что не можешь. Не можешь… что?
– Я… э-э…
Его взгляд блуждает по моему лицу, и я чувствую, как краснею.
Видит ли он это?
Понимает ли он, как мое тело реагирует на его присутствие?
Что я словно хочу узнать, каково это – быть ближе, хотя бы из любопытства?
Или, возможно, это подсознательная потребность в человеческом контакте или комфорте?
Или что-то совсем другое…
Дерьмо.
Мейсон делает еще один шаг, и я замечаю, как свежие капли от самого быстрого душа, известного человечеству, стекают с его острой, слегка покрытой щетиной челюсти на грудные мышцы. Они впечатляют, идеально очерченные и блестящие.
У меня перехватывает дыхание, и когда он кивает головой в сторону ванной, заходя внутрь, я добровольно следую за ним. Мы не останавливаемся, пока не оказываемся в комнате с другой стороны.
Мой взгляд скользит по плюшевым одеялам на кровати: одно стеганое одеяло поверх другого, как бы уютный кокон. В этот момент Мейсон обходит меня, и его баскетбольные шорты сползают с бедер, открывая взгляду темные волоски, едва заметные на его пупке. А эти тазовые кости, которые кажутся острыми, как у скульптуры…
О, каким великолепным объектом для моей камеры он мог бы стать! Я могла бы получать награды за его безупречную красоту.
Мейсон Джонсон – настоящий мужчина, сильный и утонченный. Он стоит без рубашки, глядя на меня. Я опускаю голову, почти касаясь подбородком груди.
– Ну же, давай, – говорит он с лёгкой иронией в голосе.
– Кровать Ари не может быть менее удобной, чем эта, – добавляю я, пытаясь сохранить невозмутимость.
– Все не так уж плохо, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.
Однако, произнося эти слова, я понимаю, что подсознательно ищу повод вернуться в свою комнату, где я спала. Но разве мне это нужно? Мейсон попросил меня прийти сюда, и я… хочу этого.
Поэтому я не говорю больше ни слова. Я забираюсь под одеяло, слегка приподнимаясь над подушками. Я вздыхаю с облегчением, широко улыбаясь и поворачиваясь к Мейсону.
Он усмехается, глядя на меня с блеском в глазах.
– Да, дома у Кэм такая же кровать, как и в общежитии. У неё на матрасе есть простыня, а она все равно спит поверх стеганого одеяла, укрываясь вторым. Девочка-сорванец, а так плохо спит по ночам.
Внутри разливается какой-то жар, и я быстро отвожу взгляд, прежде чем он заметит это.
Значит, он был не только в постели Кэмерон… но и во всех ее постелях.
Что именно это значит?
Я слышала, что она была влюблена в него, когда росла. Между ними что-то произошло?
Интересно, что сейчас происходит в «Авикс»?
Боже, Пейтон, почему тебя это волнует?
– Раньше мы каждую субботу собирались в комнатах друг друга, каждый раз меняя место, чтобы посмотреть фильм и поесть пиццу. Ее комната была нашей общей любимицей.
Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня с легкой улыбкой на губах. Кажется, он знает, о чем я думаю, и ему это нравится. Но это же странно, не правда ли?
Мейсон поворачивается ко мне лицом, насколько это возможно, поэтому я делаю ему небольшую уступку и разворачиваюсь на бок. Он улыбается мне и слегка смеется.
– Что?
– Ты так мило выглядишь, прижавшись ко мне и все такое.
Я закатываю глаза в ответ на его поддразнивание и плотнее закутываюсь в одеяло.
– Мне было бы намного комфортнее, если бы в моем теле не было крошечного человечка.
Мейсон с улыбкой смотрит на огромный шар из одеял. Его взгляд задерживается на нем на несколько мгновений, а затем его рука исчезает. Однако он не просто убирает руку под одеяло, он опускает ее ниже, пока не достигает подола моей рубашки, и, приподняв его, прижимается ладонью к моей коже.
По моему телу пробегает мягкий ток, его прикосновение подобно слабому электрическому разряду. Я прерывисто вздыхаю.
Я не вижу, к чему он прикасается, так как одеяло по-прежнему натянуто до подбородка. Но мозолистые пальцы Мейсона оставляют тёплый след в любом месте, к которому они прикасаются. Он проводит рукой из стороны в сторону, сверху вниз, останавливаясь, когда нащупывает маленький выступ.
Его глаза встречаются с моими, и на нас падает свет, который он забыл выключить в ванной.
– Тебе больно? – спрашивает он, и в его голосе звучит удивление.
Я отрицательно качаю головой:
– Теперь, когда я так близко к сроку, мне становится немного труднее дышать, а спина болит так же сильно, как и ноги. Но, думаю, это в порядке нормы.
Мейсон кивает, а затем спрашивает, на этот раз чуть более неуверенно:
– Ты боишься?
Я чувствую грусть, вспоминая мягкие кудри Дитона и его заразительную улыбку. Мое сердце наполняется тяжестью, когда я осознаю, что почти не думала о нем на прошлой неделе. Я спала недостаточно долго, чтобы он мог прийти ко мне во сне, но он обязательно придет.
Он всегда приходит.
Я не замечаю, как на моих губах появляется легкая усмешка, пока не поднимаю взгляд и не вижу такую же улыбку на лице Мейсона.
– Я так не думаю, – наконец отвечаю я.
– Это хорошо, – шепчет он, и я вижу, как его охватывает изнеможение.
Мы молчим несколько минут, и, когда он снова поворачивается, наши взгляды встречаются в тусклом свете помещения. Легкая улыбка появляется на моих губах.
Его слова, сказанные ранее, словно теплое одеяло, окутывают меня. Я подкладываю ладони под щеку и смотрю на Мейсона.
Немногие люди в моем возрасте знают, каково это, когда у тебя отнимают что-то или кого-то, кого ты любишь. Это настоящий кошмар, который вызывает обоснованные страхи.
Это как быть разрезанным до костей филейным ножом. Хорошего нет, ты получаешь только плохое.
Пустоту.
Абсолютное ничего, так что аж кровь стынет в жилах.
Независимо от того, что ты добавляешь в свою жизнь или чем себя накачиваешь, это не помогает. Твои кости начинают болеть без всякой физической нагрузки, а сердце грозит взорваться даже от самой маленькой мелочи.
Люди часто предполагают, что знают, как вы должны себя вести или что вы должны чувствовать. Они могут говорить, как долго вам следует горевать, когда вам станет лучше и насколько трудным будет весь этот процесс. Однако это не так. Они не могут знать наверняка.
Конечно, у каждого человека свои уникальные переживания, но в основе всего лежит одно и то же.
Вы что-то потеряли или у вас что-то украли, и вы хотите это вернуть. Есть шанс, что у вас получится. Но возможно и обратное. Но это не значит, что человек, у которого есть шанс, страдает меньше, чем тот, у кого его нет. Мы все люди, и нам всем приходится справляться как можем.
Вы можете попытаться смириться с этой потерей или заполнить ее.
Или вы можете ничего не делать и оказаться погребенными под всеми этими чувствами.
Мы с Мейсоном словно находимся на одной волне.
Мы оба пытаемся бороться с горой грязи, которая, кажется, не уменьшается, сколько бы мы ее ни раскапывали.
Мейсон переживает медленное выздоровление, а я… Боже, я даже не знаю, как выразить свои чувства словами.
Но с Мейсоном мне почти не нужно слов. Как будто он и так знает, что я чувствую.
Возможно, это потому, что он тоже что-то потерял, пусть и не так давно. Просто потому, что наша боль разная, не значит, что его боль не такая глубокая, как моя.
Мы оба могли потерять то, что должно было стать нашим будущим, но, возможно, за всем этим стоит какая-то цель. Способ сделать нас сильнее, чем мы могли бы быть.
Возможно, то, что он сказал мне, – правда.
– Привет, Мейс, – говорю я, хотя он и так смотрит прямо на меня.
Он моргает, на его губах появляется легкая улыбка, которая словно подталкивает меня высказать все, что у меня на уме. По какой-то причине мои нервы начинают шалить, и, когда я продолжаю, мой голос звучит так тихо, что я сомневаюсь, услышит ли он меня вообще.
– Если все происходит по какой-то причине, то, возможно, есть причина, по которой ты получил травму.
Мейсон переводит взгляд с меня на себя, и когда он говорит, это звучит как самый тихий шепот:
– Я думаю, возможно, ты права.