Пейтон

Сейчас, сентябрь

На мою грудь наваливается тяжесть, и я протягиваю руку, как будто могу избавиться от боли. Это не так. Мне кажется, к боли я уже привыкла, и, возможно, в некотором смысле так оно и есть. Я в том смысле, что знаю: когда я открываю глаза утром, боль быстро следует за любым ощущением, с которым я просыпаюсь, а когда я ложусь ночью, боль – это последнее, что я помню.

Иногда вместо боли приходит пустота, которая кажется бесконечной. Она растет, проверяя меня на прочность, делая меня хрупкой. Иногда это похоже на лавину, и я падаю, погребенная под огромным давлением.

Но бывают моменты, когда в моем сознании всего лишь запутанная паутина из воспоминаний и мгновений. Я запуталась в петле: будь я проклята, если сделаю это, будь я проклята, если не сделаю, и я не знаю, как из нее выбраться.

Я не знаю, что правильно, а что неправильно, и в последнее время я сомневаюсь, что мне вообще есть до этого дело.

Я должна беспокоиться об этом, но так ли это на самом деле? Или мне так плохо из-за того, что я нарушаю всем известное правило приличного общества, которое запрещает влюбляться в кого-то нового так скоро после потери человека, которому ты обещала себя?

Правда в том, что все это не имеет значения, потому что все уже случилось. Невозможно остановить, невозможно повернуть вспять или изменить то, что я чувствую к мужчине, стоящему передо мной. Это означает, что если и он разобьет меня, это будет совершенно новая доза душевной боли.

Я бы этого не пережила. Я с трудом могу справиться с потерей Дитона, поэтому я даже представить себе не могу, что бы со мной случилось, если бы я позволила себе чувства к Мейсону и потеряла бы и его тоже.

Мой взгляд скользит по лицу Мейсона, и я протягиваю руку, проводя дрожащим большим пальцем по морщинкам между его темными бровями.

Их там быть не должно.

Мейсон, как никто другой, склонен к беспокойству и стрессу. Почти всегда его мысли заняты кем-то другим, и я уверена, что после несчастного случая с Ари ситуация только ухудшилась. Он старался все контролировать и убивал себя беспокойством, если вдруг что-то шло не по плану или он не мог кому-то помочь.

Но эти морщины, которые теперь почти отпечатались на его красивом лице, раньше не вторгались в его сон.

И все же он здесь, без сознания, на чужой кровати, в городе, в котором мы не живем. Я не могу притворяться, что я в том числе не являюсь причиной беспокойства, которое он испытывает. Я причиняю ему боль, и от этого у меня сводит живот.

Что еще хуже, Мейсон выглядит похудевшим, его волосы в беспорядке, а на обычно гладком лице заметна щетина. Я бросаю взгляд на его руку, пакет со льдом, который я принесла, все больше соскальзывает с его пальцев при каждом беспокойном подергивании. У него слегка заметны темные круги под глазами, что говорит о том, что он мало спит.

Я осторожно раскрываю ладонь и прижимаюсь к его теплой щеке. Мейсон мгновенно откликается на мое прикосновение, и у меня мурашки бегут по коже, когда на его лице появляется тень улыбки.

– Моя Прелесть, – невнятно произносит он, его ресницы трепещут, но он не может поднять взгляда. – Почему она так со мной поступает?

Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать всхипы от слез, которые грозятся прорваться наружу, и осторожно поднимаюсь на ноги. Мой взгляд скользит по его бледному лицу, когда я делаю несколько шагов назад к двери. Я открываю ее медленно, как улитка, выхожу наружу, прежде чем в последний раз заглянуть внутрь, а когда закрываю, то на мгновение прислоняюсь головой к дереву.

Как будто к моей шее привязан якорь, который с каждой секундой тянет меня все глубже. Мои эмоции борются за господство: вина и грусть, замешательство и сожаление. Но сильнее всего всепоглощающее чувство тоски. Какое я имею право скучать по кому-то новому, когда я должна скучать по другому?

Я хочу отмотать время назад и ускорить его одновременно.

Я хочу вернуться и защитить Дитона, прыгнуть вперед и уйти.

Более того, я хочу прямо противоположного.

Я ненавижу то, что жизнь сделала со мной, но еще больше я ненавижу себя за то, что я сделала.

Тихий звон бокалов выводит меня из задумчивости, и я делаю глубокий вдох, несколько раз моргаю, чтобы прочистить мозги, прежде чем выйти из холла в открытую кухню съемного дома.

Все оборачиваются при моем появлении, на лицах у всех беспокойство.

– Он спит, – шепчу я, слегка улыбаясь, и пересекаю комнату, чтобы присоединиться к ним; радионяня Дитона стоит прямо в центре стола.

Это зрелище заставляет мое сердце биться немного быстрее, и я снова вынуждена смахивать слезы, потому что, боже мой, я никогда не знала, что существуют такие настоящие друзья. Я никогда не прошу их о помощи или поддержке. Они оказывают ее просто так и безоговорочно. Ничего не ожидая.

Брейди выдвигает стул рядом с собой, похлопывая по подушке, а Ари пододвигает тарелку с чипсами поближе к центру.

Я опускаюсь на стул, чувствуя тяжесть в груди, когда ребята заканчивают играть в какую-то карточную игру и снова раздают карты, чтобы включить меня в игру.

Я бы соврала, если бы сказала, что я единственная, кто чувствует напряжение, витающее в воздухе сегодня вечером. Поскольку Пейдж и Кэмерон все еще плохо себя чувствуют, Ари беспокоится о своем брате, и, вероятно, все они пытаются понять, что же именно произошло в пабе сегодня вечером, настроение у всех испорчено.

Понятно, что все собрались только для того, чтобы убедиться, что с Мейсоном все в порядке. Мы не успеваем доиграть раунд в Uno до конца, как решаем разойтись, и Ари с Ноа вскакивают, чтобы приготовить нам что-нибудь перекусить на ночь.

Я тащусь к дивану, чтобы устроиться поудобнее, и не могу оторвать взгляда от парочки, склонившейся над плитой.

Ноа проскальзывает за спину Ари, обнимает ее и держит ее руку в своей, крепко сжимая в другой руке щипцы. Он помогает перевернуть ломтик ветчины, затем поворачивает голову, шепчет что-то Ари на ухо, и ее голова падает ему на грудь в беззвучном смехе. Кухонная лопатка опускается, и Ари медленно поворачивается в его объятиях, их губы встречаются в нежном поцелуе. Мне следовало бы отвернуться, но я не могу.

В этом зрелище есть что-то настолько чистое, что маленькая искорка надежды согревает меня. Они просто стоят там, глядя друг другу в глаза с выражением, похожим на страстное желание быть рядом, и это безумно, потому что они уже вместе. Но, думаю, в этом и заключается суть поиска того единственного человека, который должен был стать твоим.

Нет такого понятия, как «слишком близко».

Нет такого понятия, как «слишком сильно».

Нет такого понятия, как «отпустить».

Это тепло превращается в лед, и я сглатываю, чтобы унять боль.

В поле моего зрения попадает чашка, и я моргаю, переводя взгляд в зеленые глаза.

Лицо Чейза напряжено, улыбка вымученная, а взгляд немного… грустный.

– Не мучай себя этим зрелищем, – шепчет он, быстро заглядывая на кухню. – Это просто теплый чай.

Легкая улыбка появляется на моих губах, и я пользуюсь моментом, чтобы вдохнуть аромат трав, исходящий от кружки.

– Спасибо.

Чейз кивает, и я не могу удержаться, чтобы не бросить взгляд в сторону кухни еще раз. Ари сидит на краю кухонного стола, Ноа у нее между ног, он не сводит с нее глаз, пока она рассказывает ему бог знает что, но на его лице выражение абсолютного благоговения.

Мужчина в восторге. На полуслове он протягивает руку, словно ничего не может с собой поделать, и берет ее лицо в ладони. Он ничего не говорит, и она просто улыбается в ответ.

Вздохнув, я оглядываюсь на Чейза.

Он приподнимает бровь и говорит вполголоса:

– Это как смотреть ромком в реальной жизни, не так ли?

– Что ты знаешь о ромкомах?

– Ты хоть представляешь, через что Кэм и Ари заставили нас пройти, когда мы росли? Заставлять нас смотреть романтические фильмы было их излюбленной формой шантажа, когда они узнавали, что мы врали им и уходили на вечеринки без них.

– Почему вы просто не брали их с собой?

– Ты имеешь в виду другие причины, кроме тех, что Мейсон был мудаком-защитником, когда дело касалось его сестры?

На моих губах появляется улыбка, и мы оба смеемся. Я не могу не заметить, что Чейза, похоже, совсем не беспокоит эта счастливая пара. Даже если его что-то и беспокоит. Он мог бы легко лечь спать, чтобы вообще избежать этого, но вот он здесь, сидит рядом со мной, прекрасно видя девушку, которая когда-то давно хотела принадлежать ему.

И когда Ноа с улыбкой смотрит в нашу сторону, зовет:

– Эй, чувак, не хочешь попробовать парочку?

Чейз ухмыляется, вскакивает и направляется прямо туда. Он возвращается с двумя шпажками, на которых выложены кубики ананаса и жареная ветчина.

Я откусываю кусочек, драматично закатывая глаза к небу, и Чейз усмехается.

– Почему это так вкусно?

– Почему он хорош во всем, что делает? – бормочет он.

Я поворачиваю голову в его сторону и, увидев, что он улыбается с набитым ртом, начинаю смеяться сама.

После быстрого угощения и негромкого разговора о завтрашней поездке домой и о будущих остановках на перекус все решают отправиться спать. Мои мысли мгновенно возвращаются к самой тяжелой части вечера, и я поднимаюсь на ноги.

Не знаю, что отразилось на моем лице, когда я пожелала всем спокойной ночи, но Брейди внезапно оказывается рядом со мной. Он целует меня в висок и шепчет:

– Это не твоя вина, малышка. Этот человек не в себе. Это был адский год для всех нас, для тебя больше, чем для большинства, и, несмотря на весь тот бардак, который он устроил, он это знает.

Он ободряюще улыбается, но все, что я могу сделать, это кивнуть и принять его объятия.

Я знаю, что как только я запрусь в своей комнате, я не смогу заснуть, но в то же время я боюсь, что буду спать абсолютно спокойно. Кто знает, чем обернется эта ночь?

Мой взгляд падает на манеж рядом с кроватью, на копну темных кудрей и маленькие пухлые губки, приоткрытые в тихом посапывании.

Я провожу рукой вверх и вниз по спине Дитона, пару раз похлопываю его по попе, прежде чем натянуть одеяло чуть выше ему на плечи.

Если я закрою глаза, я смогу представить его отца здесь, рядом со мной, и то, что он сказал бы. Его голос немного сложнее вспомнить для новых разговоров. Но я хорошо помню все те слова, которые он когда-либо говорил мне. Они буквально могут звучать в моей голове.

Переполненная чувством вины и отчаянно нуждающаяся в человеческом тепле, я опускаюсь на кровать, поджимаю под себя ноги и открываю ноутбук, надолго задерживаясь на иконках в виде папок. Я нажимаю на маленькую синюю иконку, закрываю глаза и считаю до пяти, прежде чем открываю их.

Горячие слезы наворачиваются на глаза, когда появляются сотни маленьких кадров, почти на каждом из которых запечатлено лицо Дитона – не маленького Дитона, а его папы.

Вот мы, тринадцатилетние, играем в бассейне, а в четырнадцать лет пробираемся на карусель на окружной ярмарке, после того как нам сказали, что мы слишком взрослые. Мы у меня дома и у него. Школьные танцы и сбор средств его семьей. На соревнованиях по рестлингу и дурацких конкурсах красоты, куда меня заставляла ходить мама.

Я сдавленно смеюсь, когда просматриваю фотографию, сделанную на последнем конкурсе, в котором я участвовала. Дитон нашел меня плачущей в раздевалке после грандиозной ссоры с мамой из-за недоеденного яблока, которое она нашла в мусорном ведре, – как я посмела съесть столько углеводов перед показом купальника? Когда я отказалась выходить, он надел мой купальник поверх своей майки и пустился в пляс по комнате. Это было смешно и так на него не похоже, но я улыбнулась и рассмеялась, и мне стало легче.

У него хорошо получалось все делать лучше. Он взял мою уродливую жизнь и сделал ее лучше.

Он был моим лучшим другом.

Я продолжаю, и с каждой новой фотографией на меня накатывают воспоминания.

Прогулки в парке и походы к дому его семьи, когда он мог стащить ключи. День, когда я получила права, и день, когда он в третий раз провалил экзамен на водительское удостоверение. Первый день в старшей школе и снимки с мероприятия, которые я снимала для статьи о футбольной команде в школьной газете…

Я сглатываю, мое сердцебиение учащается, и я начинаю паниковать.

Футбольные матчи, прогулки по пляжу и танцы совсем без музыки…

Я крепко зажмуриваюсь, и тепло разливается по моим щекам.

Мальчик, который умер, и мужчина, который все еще здесь…

Я задыхаюсь, поднимая глаза к потолку, и делаю глубокий вдох.

Трясущимися руками я закрываю папку, задерживаю дыхание, когда нахожу вторую, на этот раз спрятанную среди нескольких других папок. Я заставляю себя нажимать на нее обдуманно, а не по ошибке.

Я открываю, и слезы текут сами собой.

На самом первом снимке в галерее не наша с Мейсоном фотография.

Это только он, сидящий на задней веранде пляжного домика, откинув голову на спинку кресла. Мой сын держится за него, завернутый в пушистое одеяло.

Они оба спят, и я не могу не заметить, что на лице Мейсона нет ни единой морщинки. Он блаженно отключился, мой малыш был в его сильных объятиях.

Я перевожу взгляд на тонкую стенку, отделяющую меня от Мейсона.

Он совсем рядом. Он в пределах досягаемости. Все, что мне нужно сделать – это пойти к нему и положить этому конец.

Ноги сами несут меня к двери, прежде чем я это осознаю, и я медленно открываю ее.

– Привет.

Я вскрикиваю, прижимая руку к груди, и, прищурившись, вглядываюсь в темный коридор.

Я вижу ухмылку Чейза, когда он подходит ближе.

– Извини, я думал, что слышал, как ты проснулась, и я тоже не мог уснуть, – шепчет он.

– Если бы только мы могли спать хотя бы вполовину так же хорошо, как Дитон, – поддразниваю я, оглядываясь на своего спящего малыша. Мой взгляд падает на открытый ноутбук, затем снова возвращается к стене, за которой находится Мейсон. – М-м-м…

Я наклоняюсь вперед, чувствуя безумное напряжение. Мне отчаянно хочется к мужчине в соседней комнате, но я заставляю себя стоять на месте.

– На улице не слишком холодно. Хочешь немного посидеть на свежем воздухе? – предлагает Чейз.

Я колеблюсь, пытаясь побороть охватившее меня раздражение, и размышляю, не стоит ли мне просто сказать ему «нет» и отправиться прямиком к Мейсону, и к черту взгляды его лучшего друга, устремленные мне в спину.

Я бы уже была там, если бы он не появился, опустилась бы на матрас рядом с Мейсоном и…

Я сглатываю.

И что, Пейтон?

Забудешь, что тебе нужно защищать себя, оградить своего сына от того опустошения, в котором ты окажешься, если…

Улыбка Чейза слегка увядает, и я отмахиваюсь от своих мыслей. Это не его вина. Он заботлив, предлагает мне отвлечься в хорошей компании.

– Да, – уступаю я, чувствуя горечь на языке, когда беру радионяню и одеяло, позволяя Чейзу идти впереди. В конце коридора я оборачиваюсь и на мгновение смотрю на дверь Мейсона снаружи.

Это к лучшему.

Набрав в легкие воздуха, я поворачиваюсь, чтобы последовать за Чейзом на задний двор.

Я ставлю монитор на маленький столик и наблюдаю, как грудь Дитона несколько раз поднимается и опускается. Мы долго молчим, и я знаю, что, когда Чейз, наконец, поворачивается ко мне, у него есть вопросы.

– Мейсон какое-то время был сам не свой, – говорит он вместо этого, не сводя с меня зеленых глаз.

Я киваю:

– Он… зол.

Выражение лица Чейза смягчается, и он медленно качает головой.

– Нет. Он не зол. Поверь мне, я сталкивался с этим пару десятков раз. – Его смешок легкий, но такой же тяжелый, как и вздох, который следует за ним. – Это другое дело. Я надеялся, что ему просто нужен перерыв, чтобы забыть обо всем том давлении, которое он на себя оказывает. Ты же знаешь, что это одна из причин, по которой Ари потребовала, чтобы мы все приехали на эти выходные, верно? – Он смотрит в мою сторону. – Сначала Ноа просто купил ей билет на самолет, но она хотела ненадолго увезти Мейса из кампуса. Тусовки и вечера с настольными играми ему обычно помогают.

Я сглатываю, надеясь, что он этого не заметит.

– Могу себе представить. – Я киваю, и на моих губах появляется слабая улыбка. – Знаешь, до встречи с вами у меня никогда не было вечера настольных игр, а теперь это стало обычным делом. Я с нетерпением жду каждый такой вечер.

– Нет? – Он слегка хмурится. – Чем ты занималась со своими друзьями по вечерам?

Я чувствую горечь на языке.

– У меня не было дружбы, которая длилась бы после начальной школы. Моя мать вела себя слишком дерьмово, и если девочкам моего возраста было все равно, то их родителям – нет.

Чейз кивает.

– Хорошо, так что насчет вас с Дитоном?

Я жду, что при упоминании его имени меня пронзит острая боль вины, но этого так и не происходит. На самом деле, этого никогда не происходит, когда я говорю о нем с Чейзом. Это… приятно.

Я не могу не думать: может быть, всё дело в том, что Чейз не захлёстывает мои мысли, как это делает кое-кто другой. Я обдумываю его вопрос, вспоминая дни, которые мы с Дитоном провели вместе, и слегка хмурюсь, когда понимаю, что ничего не понимаю. Это не должно быть таким сложным вопросом, не так ли?

У нас с Дитоном были отношения. Этим все сказано, так почему я не могу найти ответ?

Он приходил ко мне, когда ему было невыносимо находиться дома, и я делала то же самое. Сердитые, грустные или одинокие, мы искали встречи друг с другом.

У меня в груди нарастает напряжение, и я качаю головой от того, как это звучит. Как будто мы были не чем иным, как стабильностью и поддержкой, в которых каждый из нас нуждался. Просто удобными друг другу. Это было не так.

Верно?

Что мы делали, когда проводили время вместе?

Слабым голосом я отвечаю:

– Я не знаю. Говорили всякую чушь о наших семьях, играли в игры на телефонах. – На моих губах появляется легкая улыбка, и я смотрю в сторону Чейза. – Видимо, делали детей.

Чейз смеется над этим, слегка запрокидывая голову и поворачиваясь ко мне лицом.

– Видимо.

Я продолжаю улыбаться и киваю головой.

– Он был хорошим человеком. Добрым и чутким. Никогда не давил на меня и не устраивал разборки. Да, – я делаю паузу. – Он был замечательным.

– Должно быть, таким и был, – говорит Чейз. Я смотрю на него, и он продолжает: – Ты любила его, поэтому он должен был быть именно таким.

На мгновение мы замираем, глядя друг на друга.

– Ты тоже заслуживаешь чьей-то любви, знаешь, – произношу я, переводя дыхание. И тихо добавляю: – Просто она не была той, кто мог бы полюбить тебя в ответ.

Удивительно, но его губы растягиваются в улыбке.

– Я знаю.

– Ты уверен?

Чейз усмехается, медленно поднимается на ноги и направляется к двери.

– Поверь мне. Я уверен, – говорит он, бросая на меня взгляд, который я не могу разгадать. – Пожалуй, я пойду. Завтра я сяду за руль вместо Брейди.

Я киваю, но не встаю. Чейз мягко улыбается.

– Спокойной ночи, принцесса Пейтон, – говорит он. Я вопросительно смотрю ему в глаза, и он кривит губы в усмешке.

– Это лучше, чем принцесса блевотины, – шутит он, и из его уст вырывается усталый смешок.

Он уходит, и только когда за ним закрывается дверь, я осознаю, что я не хотела, чтобы он уходил. Но даже когда я остаюсь одна, мои ноги не несут меня обратно внутрь.

В голове всплывают слова Брейди, сказанные ранее. Он был прав, это был ужасный год. В моем случае даже больше чем год.

Если так много всего может измениться за двенадцать с небольшим месяцев, то кто знает, что, черт возьми, может произойти за один сезон? Осень пролетает безумно быстро.

Интересно, на что будет похожа жизнь зимой.

Ничто не могло подготовить меня к ответу на этот вопрос.