Раньше, ноябрь
Натянув спортивные штаны, я вытираю полотенцем волосы и выхожу из ванной в номере отеля. Ноа прохлаждается на том же месте, где я его оставил, и как дурак ухмыляется в телефон.
– Надеюсь, ты улыбаешься моей сестре, говнюк.
Я слышу, как Ари смеется, и усмехаюсь про себя, когда проскальзываю обратно в ванную, чтобы почистить зубы.
Когда я возвращаюсь, комнату наполняет девичий визг сестры.
– Вот черт, ты ей рассказал, да? – кричу я, просовывая голову рядом с Ноем, чтобы мельком увидеть свою сестру на экране.
– Срань господня! – Она сияет, Кэмерон стоит рядом с ней.
– Я знаю. – У меня вырывается смешок, и я игриво смотрю на нее, когда ее глаза наполняются слезами. – Прекрати.
– Боже мой, Мейс. – Ее голос полон эмоций. – Ты будешь потрясающим на поле.
– Люблю вас, девочки.
– Люблю вас! – кричат они.
Я испускаю долгий вздох и выхожу в коридор, чтобы тоже не поддаться эмоциям. Это было бы неловко перед моим капитаном, но, кроме того, я не хочу раскисать, когда я в таком состоянии.
Что я хочу, так это поделиться этим с первым человеком, который пришел мне на ум, когда я узнал эту новость. Я набираю ее имя, предвкушение разгорается во мне с каждым гудком, но, когда в конце концов включается ее голосовая почта, с моих губ срывается сдавленный вздох. Я отталкиваюсь от стены, собираясь вернуться в комнату, но не успеваю я сделать и шага, как звонит телефон и на экране появляется фотография миниатюрной блондинки, смотрящей на океан.
– Прелесть, – отвечаю я.
– Суперзвезда.
Мои губы изгибаются, и я представляю ее ухмылку.
– Почему ты не ответила на мой видеозвонок?
– Не каждый может выглядеть так идеально, как ты, все время.
– Я знаю, да. – Она смеется мне в ухо, и я прислоняюсь спиной к стене. Мне нравится ее смех. – Если бы все могли, это бы не было моей суперспособностью.
Я придвигаю к себе телефон и снова нажимаю кнопку включения камеры.
– Ответь, Прелесть. Я хочу видеть твое лицо, когда скажу тебе то, ради чего позвонил.
– Ты просто хочешь, чтобы все было по-твоему.
– Тоже верно.
Я усмехаюсь, киваю двум своим товарищам по команде, когда они проходят мимо, и отхожу, чтобы пройти немного дальше по коридору.
– Ну же, и не кусай нижнюю губу, слишком сильно думая об этом.
Она замолкает, и я ухмыляюсь про себя. Мгновение спустя я отвечаю на ее видеозвонок.
На экране появляется она, ее голова покоится на горе подушек. На ее лице нет макияжа, волосы рассыпаны по плечам и влажные, как я предполагаю, после душа, если мне о чем-то говорит ее розовая пижама.
Она выглядит, как всегда, идеально.
Моя улыбка нелепа.
– Привет.
– Привет. – Она улыбается в ответ, качая головой. – Я никогда не думала, что беременный живот сможет держать вещи за меня, но немного одеяла – и бум. Руки свободны.
Она шевелит пальцами, и у меня вырывается тихий смешок.
Я не могу не отметить румянец на ее лице и расслабленное выражение. У нее хороший день. Никаких темных кругов или покраснения вокруг глаз. Не думаю, что она плакала сегодня, и будь я проклят, если это не вызывает во мне чувство гордости. Она сильная, и я надеюсь, что она начинает это понимать.
– Ты хорошо выглядишь. – Она усмехается в ответ, приподнимаясь и отводя телефон назад, чтобы показать мне свой раздутый живот.
– Я выгляжу так, будто проглотила арбуз и меня ужалила сотня пчел.
– Арбуз – мой любимый фрукт.
– А что насчет пчел? – Она приподнимает бровь, и от ее игривости мне еще больше хочется поделиться своими новостями.
– Что ты делаешь завтра? – спрашиваю я, зная, что она закатит глаза, потому что мы оба понимаем, что она будет следить за моей игрой, хотя бы для того, чтобы потом написать мне что-нибудь забавное.
Она улыбается, и я жду ответа.
– Вообще-то, я собираюсь с Лолли посмотреть игру Нейта за Университет Сан-Диего.
Мое лицо мгновенно вытягивается.
Она садится, слегка нахмурив лоб.
– А почему ты спрашиваешь? Что случилось?
– Ничего, – мой ответ звучит слишком быстро, и ее охватывает беспокойство, она открывает рот, но я быстро добавляю: – Эй, мне нужно идти. Не думай обо мне слишком много, ладно?
Она не купилась на ухмылку на моем лице, но легкая улыбка все же появилась на ее губах.
– В твоих мечтах, Суперзвезда.
Мы вешаем трубки, и мне интересно, что бы она сказала, если бы я ответил: «Думаю о тебе чаще, чем нет».
После этого сон приходит не так легко. Я слишком взвинчен, тревожное возбуждение смешивается с горьким привкусом разочарования от осознания того, что моя девушка, я имею в виду Пейтон, не увидит меня в действии.
Конечно, она, как всегда, увидит все самое интересное онлайн, но это не то же самое. Я хочу, чтобы она слышала рев толпы и сидела, затаив дыхание, когда я выйду на поле. Потому что я не сомневаюсь, что она чувствовала себя так же, как моя сестра и Кэмерон.
Или как они чувствуют себя прямо сейчас, потому что пришло время, и ничто не испортит мне этот момент.
Давай.
Черт возьми.
Поехали!
Я рычу, растягивая губы вдоль капы, переминаясь с ноги на ногу, высоко подпрыгивая в воздух под тяжелые ритмы, доносящиеся из динамиков стадиона. Сейчас уже время начинать.
Постепенно музыка стихает, толпа сходит с ума, и я зорко наблюдаю, как Дженси Файо, наш игрок, отбивающий удар, ловит мяч и, танцуя, бежит по полю. Он бьет влево, затем вправо, крутясь, пока не пересекает тридцатиярдовую линию. Защитники набрасываются на него со всех сторон, и он падает на двадцатиминутке.
Чья-то рука хлопает меня по плечу, и я оборачиваюсь.
Ноа улыбается и подталкивает меня вперед:
– Доведи дело до конца.
– Давай я покажу тебе, как это делается, красавчик.
Я ухмыляюсь, и Ноа добродушно усмехается, ничуть не смущенный тем фактом, что сегодня я начинаю на его месте.
В этом смысле мы не можем быть более разными. Он психологически уверен в том, что делает, и в том, что может предложить. Я знаю, что я хорош, но не испытываю большего страха, чем потерять свое место.
Мне нужно хорошо выступить, показать тренеру, что он сделал правильный выбор, когда предложил мне эту должность, зная, что его звездный игрок не вернется в следующем году.
Никакая тяжелая работа не будет иметь значения, если в следующем сезоне, когда Ноа сложит с себя полномочия и отправится в НФЛ, я не буду носить на груди букву «К», обозначающую капитана команды.
Ничего из этого.
Я бегу трусцой рядом с нашим стартовым нападающим, и в ту секунду, когда мои бутсы касаются газона, весь шум стихает, мой мозг работает на полную мощность и я растворяюсь в игре. Раздается сигнал, команда выстраивается в линию, и мои ноздри раздуваются, когда я набираю полные легкие заряженного воздуха. Я подаю сигнал, и мяч летит в воздух.
Это чертовски хороший удар, мяч между моими ладонями, шнурки покалывают кожу.
Этот прием призван сбить с толку защиту, мое движение вбок и опущенные запястья заставляют их поверить, что мы собираемся быстро перебросить мяч и отбежать назад. Они перестраиваются, моя линия остается прочной, и я отступаю назад, стреляя по полю. Мой ресивер широко раскрыт, и мяч точно попадает в его открытые перчатки. Он мгновенно оказывается сбит с ног, но это не имеет значения.
Толпа приходит в неистовство, цепи сдвигаются, и это первый даун для «Шаркс».
Мы бежим трусцой по полю, занимая позицию, готовясь начать следующую подачу.
В линии нападения открывается брешь, и я прорываюсь вперед, работая ногами и крепко сжимая мяч. Я обхожу их защиту, и слева от меня атакует полузащитник, поэтому я двигаю ногами быстрее, преодолевая еще один ярд, прежде чем соскользнуть на бок.
Раздается свисток, и я вскакиваю, бросая мяч судье.
Еще один даун на счету.
Блядь. Да.
Тренер показывает следующий ход – удар с фланга, цель – дальний угол штрафной, и я смогу это сделать.
Мы готовимся. Я выстраиваю своих парней в линию и отступаю назад.
– Раз! Раз! – Я смотрю налево, затем направо.
– На старт, начинаем!
Я отступаю назад, сосредоточившись на дальней части поля, переминаюсь с ноги на ногу, готовясь нанести удар. Я отступаю назад, без сомнения, зная, что этот мяч с легкостью принесет нам очки.
Моя рука выбрасывается вперед, и я не успеваю заметить, что мою защиту прорвали. Я застигнут врасплох. Со всей силы, как бык, кто-то врезается в мой правый бок. Мое тело изгибается, и в тот же момент со мной сталкивается противник слева. Мои губы разжимаются, боль пронзает ребра. Я на мгновение замечаю, что мои ноги отрываются от земли. Перед моим взором мелькает переполненный стадион, а шлем слетает с моей головы за секунду до того, как я ударяюсь о землю, мой мир погружается во тьму.
Неудивительно, что люди сходят с ума после долгого пребывания в больнице.
Одного только непрекращающегося писка аппаратов достаточно, чтобы свести с ума. Если вдруг этого не хватает, то на помощь приходят жалостливые взгляды медсестер.
За последние двадцать четыре часа я ни с кем не разговаривал, кроме момента краткого телефонного звонка, чтобы сообщить своей семье, что я жив.
Моя команда уже вернулась в кампус, готовится к завтрашней долгой тренировке, а я сижу в чертовом инвалидном кресле в аэропорту. Ребята думают, что меня заберет мой двоюродный брат, но я солгал сестре, когда сказал ей об этом.
Я не могу смотреть ни на кого из них прямо сейчас, особенно на Нэйта, после того как я увидел счет в его игре. Он нанес сокрушительный удар, а я, блядь, был раздавлен.
Мои двоюродные братья, вероятно, думают, что я возвращаюсь в родительский дом, а мои родители думают, что я направляюсь в домик на пляже, где за мной смогут присмотреть. Я не планирую никому рассказывать и надеюсь, что другие не узнают, что я буду жить неподалеку. Я не нуждаюсь в их помощи или жалости во время этого обязательного периода восстановления.
Верно. Меня отправили на скамейку запасных, посчитав бесполезным для моей команды.
Это не моя команда.
Команда.
Команда, в которой я формально не состою еще черт знает сколько времени.
Кто получает травмы в первой же игре на более высоком уровне?
Слабые, медлительные, никчемные ублюдки – вот кто.
Подъезжает знакомый грузовик, и мой приятель подбегает к нему, но я не встречаюсь с ним взглядом. Я чувствую, как он смотрит на меня, отмечая мои травмы и кресло-каталку, которое мне не нужно, но на котором я вынужден сидеть, пока рядом со мной стоит координатор команды.
В ту секунду, когда он открывает пассажирскую дверь, мой взгляд становится еще острее.
– Я могу открыть дверь.
Я поднимаюсь на ноги, заставляя себя выпрямиться. Мои ребра протестующе ноют, но я этого не показываю.
Дюк поднимает руки и отступает назад, наблюдая, как я иду к машине, моя толстовка с капюшоном плотно облегает меня из-за множества бинтов, которыми я обмотан.
Мое плечо горит, словно дюжина раскаленных палочек прижата к моей коже, но я скрываю и это. Я забираюсь внутрь и не смотрю в его сторону, когда он оглядывается.
Дюк – классный парень, серфер, с которым мы познакомились много лет назад. Он дает дешевые уроки на пирсе. Конечно, мне пришлось заплатить ему, чтобы он приехал за мной, но мне это нравится. Теперь я не чувствую себя обязанным говорить, а он совершенно счастлив сидеть молча и слушать софт-рок.
Излишне говорить, что поездка будет долгой, наполненной только дерьмовой музыкой и огромным количеством эмоций, самая легкая из которых – злость. Злость – это хорошо. Я мог бы прогнуться и сломаться под весом всего остального, но, по крайней мере, ярость можно направить на что-то полезное.
Когда мы подъезжаем к пляжному домику, Дюк паркуется аж на проклятой траве, пытаясь подъехать как можно ближе к входной двери.
Он ухмыляется, когда я бросаю на него сердитый взгляд.
Вздохнув, я обращаюсь к нему с вымученной улыбкой:
– Спасибо, что пришел, чувак.
– Я был свободен, так что ничего особенного. – Он пожимает плечами. – Дай мне знать, если захочешь… Просто позвони – и я здесь.
Я киваю, вылезая из грузовика, каждый сантиметр моего тела протестует. Это единственная причина, по которой я не злюсь, когда Дюк несет маленькую никчемную сумку, которую я взял с собой в поездку. Там нет ничего, кроме зубной щетки, дезодоранта и таблеток, с которыми доктор отправил меня домой, а также одежды, которую я взял с собой в дорогу. У меня даже нет зарядного устройства для телефона.
Дюк не пытается войти, а я не утруждаю себя приглашением, просто закрываю дверь и прячусь внутри.
С каждым шагом, причиняющим боль, я проклинаю мир все сильнее, намереваясь добраться до кухни за стаканом воды.
К тому времени, как я наполняю стакан, мои конечности дрожат и мне больно дышать. Оттолкнувшись от кухонного стола, я возвращаюсь в гостиную.
Я почти теряю сознание от болезненной пульсации в висках, и моя рука тянется, чтобы ухватиться за стену, но, конечно, это моя правая рука – несмотря на слинг.
– А!
Я кричу от боли, когда мое плечо охватывает пламя, и на этот раз у меня подгибаются колени.
Стакан падает вместе со мной. Он разлетается по кафельному полу, и я врезаюсь в осколки, снова крича, когда мое ребро, кажется, трескается еще сильнее.
– Черт! Ебать! Черт! – ору я, ударяя ногой по стене.
И тут я оглядываюсь по сторонам, все мое тело застывает от ужаса, взгляд устремлен в окно от пола до потолка на задней веранде.
С другой стороны на меня в шоке смотрят большие голубые глаза Пейтон.
Мой рот приоткрыт, я словно застываю, когда смотрю сквозь прозрачное стекло.
Мейсон.
Он… здесь.
Почему он здесь?
Он зажмуривает глаза, стараясь не смотреть на меня. Кровь на полу – вот что приводит меня в чувство, и я вскакиваю. Камера падает на деревянный настил, но мне все равно. Я дергаю заблокированную дверь в тщетной попытке открыть ее. Я перевожу взгляд на Мейсона, лежащего на полу, и решаю, что нужно обойти крыльцо.
К счастью, входная дверь открыта, и через несколько секунд я влетаю в дом, резко останавливаясь, когда добегаю до кухни.
– О, боже мой.
Моя рука опускается на живот, меня охватывает беспокойство, и я совершенно не уверена, на что я на самом деле смотрю.
– Мейс.
– Уходи.
Я вскидываю голову, наши взгляды встречаются, и он смотрит на меня незнакомым взглядом.
Гнев. Его губы поджаты, зубы стиснуты, а в карих глазах горит мрачный огонь.
Я подхожу ближе.
– Я сказал: уходи, – огрызается он, мотая головой в противоположном направлении.
Я наклоняюсь перед ним, одной рукой держась за стол, чтобы не упасть, другая моя рука дрожит, когда я протягиваю ее и провожу пальцами по его колену.
Мейсон медленно поднимает взгляд, и бравада мгновенно улетучивается.
– Пожалуйста, уходи, – шепчет он с таким отчаянием в голосе, что у меня что-то сжимается в груди. – Я не могу выносить, когда ты видишь меня таким.
– Что ж, мы должны поквитаться, не так ли? – шепчу я, мягко улыбаясь, когда он хмурится. – Ты видел меня и в гораздо худшем состоянии.
На его губах появляется намек на улыбку, прежде чем она исчезает.
– Так ты говоришь, что это справедливо?
Я пожимаю плечами, и он опускает подбородок на грудь.
– Могу я помочь тебе встать? У тебя из задницы может торчать стекло, а мы и не знаем.
Мейсон издает смешок, и тут же его спина сгибается, а лицо искажает гримаса боли. Он начинает тяжело дышать, и беспокойство сжимает мне горло. Ему больно – это очевидно. Но как это случилось? И когда?
Я встаю и осторожно тяну его за левую руку, видя, как он прижимает правую к груди, но он не двигается с места, а отдергивает ее с выражением ужаса на лице.
– Ребенок, – он качает головой.
– Если я почувствую, что перенапрягаюсь, я остановлюсь. Поверь мне. – Я снова протягиваю руку, и челюсть Мейсона дергается.
Медленно он позволяет мне взять его за руку, но почти не опирается на меня, его ноздри раздуваются от напряжения. Он слегка поворачивается, когда встает, опираясь бедром о столешницу, и я двигаюсь позади него. Я смотрю ему в спину и вижу, что на его тренировочных штанах нет ни капли стекла, поэтому я подхожу ближе, надеясь, что он хотя бы обопрется на меня.
– Будь осторожна, – шепчет он. – Смотри, чтобы стекло не попало тебе под ноги.
Я опускаю взгляд на свои сандалии, но ничего не говорю, пытаясь проскользнуть под его левой рукой. Мейсон не позволяет, отодвигается и медленно продвигается вперед.
Его поза напряжена, кулак крепко сжат и весь в крови. Я следую за ним, пока Мейсон направляется к дивану и опускается на него.
Резкий выдох с шипением срывается с его губ, и он, тяжело дыша, откидывает голову назад, как будто на это ушли все силы, что у него были в запасе.
Мое сердцебиение учащается, беспокойство охватывает меня. Он такой бледный, никаких признаков его обычного загара, а его лицо искажено болью и страданием. Прежде чем меня охватит паника, я бегу обратно на кухню и хватаю аптечку.
Когда я возвращаюсь, Мейсон искоса смотрит в мою сторону.
– Со мной все будет в порядке. Ты можешь идти.
Я опускаюсь на подушку рядом с ним.
– Я серьезно, Пейтон.
Я поджимаю под себя ноги.
Он, нахмурившись, смотрит вперед.
– Я устала. Я бы не отказалась вздремнуть. – Я наклоняю голову. – Конечно, у тебя же просто небольшой ушиб. Это я таскаю на себе шар для боулинга.
Его губы расплываются в улыбке, и он дергается, прижимая руку к ребрам.
– Черт, больно даже думать о том, чтобы рассмеяться.
Я ничего не говорю, и после продолжительного молчания он вздыхает и протягивает мне ладонь.
Я осторожно беру его за руку, пинцетом удаляю два маленьких осколка стекла, а затем протираю кожу. Маленькие порезы недостаточно велики, чтобы их нужно было заклеивать пластырем, но я все равно накладываю его, потому что он весь в нарисованных мячах для американского футбола.
Мейсон пристально смотрит на маленькую белую полоску, и осознание обрушивается на меня с новой силой.
Боже мой, футбол.
Я перевожу взгляд на его лицо, и, когда он смотрит на меня, на нем выражение, которое я слишком хорошо знаю. Это паника и боль. Это страх и потеря, смешанные с полным разочарованием.
И все это направлено прямо на него самого.
У меня миллион вопросов, и, судя по его следующим словам, это должно быть заметно.
– Я полагаю, ты не разговаривала с остальными?
Я вздрагиваю, чувствуя себя немного виноватой.
– Я вроде как… прячусь.
Он поворачивает голову в мою сторону, в его карих глазах читается беспокойство, когда что-то причиняет ему боль.
– Что случилось? Что-то не так?
Тревога шевелится у меня в животе, вызывая там некое напряжение. Мейсон сидит здесь, едва в состоянии пошевелиться, и он беспокоится обо мне?
– Я в порядке, – удается прошептать мне.
Теперь он смотрит на меня, и у меня вырывается тихий смешок:
– Честно.
– Все равно скажи мне.
Я с трудом сдерживаю улыбку. Даже в полном смятении он по-прежнему остается властным мальчиком. Или мужчиной.
Я бросаю на него быстрый взгляд, отмечая резкие черты лица и живые темные глаза.
Да, он точно не мальчик.
Прочистив горло, я перевожу взгляд на его руку.
– Итак, мой отец появился ни с того ни с сего. – Я делаю паузу, усмехаясь и разводя ноги, чтобы устроиться поудобнее. – Ну, предположительно это было не запланированно. Я допрашивала Паркера, и он клянется, что не знал о приезде отца, но я чувствую, что это ложь.
Мейсон слегка кивает, ожидая продолжения.
– В общем, он пригласил меня на ужин, и я почувствовала, что не могу отказать, поэтому в конце концов согласилась, отменив встречу с Лолли в последнюю минуту.
– И что?
Я поджимаю губы.
– И лучше бы я этого не делала. – Я хмурюсь. – Просто я больше не совсем считаю нас отцом и дочерью, понимаешь? Когда моя мама запретила ему видеться со мной после развода, он даже не попытался обойти запрет. Но теперь, когда я сбежала из того дома, он был рядом. Даже если только по телефону, потому что он все еще работает так же много, как и тогда, когда мы были детьми. Я ценю его усилия, я думаю, и я люблю его так, как никогда не смогла бы любить маму, но я потеряла его давным-давно. Я научилась мириться с этим. – Я качаю головой, отводя взгляд.
– Что он сделал? – спрашивает Мейсон.
На этот раз я та, кто опускает голову.
– Он попросил меня переехать к нему. Говорит, что у него есть комната для меня и ребенка, и…
– Нет.
Я встречаюсь с Мейсоном взглядом, и он прищуривается еще больше.
– Ты не можешь уехать. Не уезжай.
В животе у меня возникает что-то непонятное, но знакомое, и жар охватывает мои щеки.
– Я не хочу. Мне здесь нравится. – Я украдкой смотрю на Мейсона и замечаю напряженное выражение на его красивом лице, как будто он хочет что-то сказать, но не уверен.
– В общем, – быстро продолжаю я, – папа повел меня в один милый ресторанчик в Санта-Монике, и, когда он высадил меня сегодня утром, я просто… пошла сюда пешком. Машины Лолли и Кенры были припаркованы на подъездной дорожке, и мне не хотелось разговаривать. Я весь день просидела на заднем дворике.
– Ты ела?
– Я в порядке.
– Ты ела?
Борясь с улыбкой, я смотрю в его карие глаза:
– Да, я ела.
Я выдерживаю его взгляд, и с каждым мгновением в нем появляется все больше муки. Он хочет заговорить, но пока не может подобрать нужные слова.
Должно быть, все плохо.
Последнее, что ему нужно, – это чувствовать себя вынужденным говорить, когда он не готов. Я бы знала. Поэтому я беру пример с Мейсона Джонсона, подпираю голову кулаком и говорю: «Хочешь, я надеру ему задницу?»
Я не знаю, кто такой «он», и очевидно, что не драка сделала это с его телом, но фраза, которую я позаимствовала, все решает.
Мейсон страдальчески улыбается, точно так же повторяя мою фразу из прошлого.
– Ну и насколько же фотография на самом деле скучное занятие?
– Ну, Суперзвезда, – я придвигаюсь к нему, – давай я тебе все расскажу…