Мейсон

Раньше, июль

Мои руки дрожали от злости, а суставы ныли от напряжения, которое я испытывал во время двадцатиминутной поездки обратно к Нейту.

Мой взгляд постоянно возвращался к маленькой блондинке на заднем сиденье. Она не замечала, что я смотрю на нее, погруженная в свои мысли, которые, должно быть, были полны кошмаров.

За такой короткий промежуток времени она пережила столько всего. Всего месяц назад она узнала, что беременна, набралась смелости и сбежала от токсичной матери. Затем она столкнулась лицом к лицу с парнем, которого оставила позади, потеряла его, когда он пришел за ней, а затем ее мать попыталась забрать ее из новообретенного дома всего через несколько часов после этого.

Я не мог поверить в то, как эта женщина вела себя по отношению к Пейтон. Никогда в жизни я не видел, чтобы родители вели себя подобным образом.

Она говорила так, словно сердце ее дочери не было только что разбито. Насколько я понял из того, что узнал о Пейтон, Дитон был единственным близким человеком в ее жизни. Она была одинока раньше.

Будь я проклят, если она когда-нибудь снова испытает что-то подобное.

Но теперь?

Я был в секундах от того, чтобы разбить кулаком окно из-за одного лишь ощущения поражения и безнадежности на её милом лице.

Это лишь подтверждает мои подозрения. Семья Дитона не лучше, если не хуже, чем ее мать. В смысле… как до этого вообще можно додуматься?

Кто, черт возьми, присылает фото гроба с парнем девушке, которая его потеряла, еще и после того, как вы отказались пригласить ее на похороны? Я думал, хуже уже не будет, когда оказалось, что они держали похороны в секрете, чтобы она не смогла на них прийти, но это?

Это какая-то извращенная психологическая война.

Я снова поднимаю глаза, и ее отрешенное выражение лица заставляет мой пульс гулко биться в ушах.

Ее целенаправленно пытают, и это убивает меня. Это гораздо глубже, чем я могу выразить словами, и тяжелее, чем я думал. Я буквально чувствую боль, которую Пейтон научилась так хорошо скрывать.

Прелесть пытается быть сильной, борясь с голосами, которые кричат у нее в голове.

Я бы хотел знать, что они говорят, чтобы найти способ заставить их замолчать. Я бы избавился от всего этого, если бы знал как.

К тому времени, как мы подъезжаем к дому, мои нервы на пределе.

Все, кроме меня, открывают свои двери, и, когда я смотрю в зеркало на этот раз, Пейтон поднимает глаза и встречается со мной взглядом. На долю секунды маска слетает с ее лица, и оно искажается от боли. Ее голубые глаза о чем-то умоляют, но я не думаю, что хоть кто-то из нас понимает, о чем она просит, а затем она моргает.

Вот так просто маска возвращается на место, и девушка выходит из машины. Пейтон избегает смотреть нам в глаза, но мы спешим вслед за ней. Паркер придерживает меня, чтобы оставить между нами несколько футов свободного пространства, видимо, чтобы не пугать ее. Я отмахиваюсь от него, но остаюсь рядом и оборачиваюсь в его сторону, когда он опускает руку мне на плечо.

Мы идем за Пейтон, и её шаги ускоряются, пока она полностью не прячется от нас. Дверь в ее комнату закрывается с тихим щелчком.

Спустя долю секунды пронзительный крик наполняет воздух, отражаясь от каждой стены и врезаясь в мои барабанные перепонки, как удары ножа, раня меня и заставляя истекать кровью. По крайней мере, так это ощущается. Как физическая боль без раны.

Я делаю единственное, что приходит мне в голову.

Я отправляю сообщение в наш семейный чат:

Я: Мам, ты должна прийти. Пейтон не выдерживает, и я не знаю, как это исправить.

Я смотрю на экран, и через пять секунд появляется ответ отца:

Папа: Мы уже в пути, сынок.

С моих плеч словно сваливается груз. В течение следующего часа мы сидим без дела: остальные на кухне, а мы с Паркером по очереди мерим шагами пространство перед дверью Пейтон. Он несколько раз уходит, но я не могу заставить себя пойти за ним. Только когда моя сестра в третий раз возвращается, чтобы предложить мне воды, я поднимаюсь со своего места на полу и иду к остальным.

Не проходит и пяти секунд, как из коридора доносится еще один крик.

Мы одновременно вздрагиваем, не зная, как правильно поступить, но нуждаясь в каком-то деле.

– Это ей только вредит, – качает головой Чейз, его лицо напряжено от беспокойства.

Я провожу руками по лицу, чтобы не закричать в унисон с ней, моя беспомощность становится невыносимой. Моя сестра подходит ближе, и я поворачиваюсь к ней, замечая, что она тоже разбита.

Я знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она открывает рот. И дело не в том, что мы близнецы, а в том, что нам чертовски повезло с семьей, которая всегда была готова нам помочь. Я пытаюсь ободряюще улыбнуться.

– Они уже в пути.

Однако моя улыбка не приносит облегчения ни мне, ни ей. Когда ее глаза начинают застилать слезы, я со вздохом обнимаю ее.

– С ней все будет в порядке? – спрашивает Ари.

– Да, – уверяю я ее, хотя не знаю, правда ли это.

Как она может быть в порядке после всего этого? Гнев охватывает меня, и я сжимаю челюсти.

– Какая мать станет скрывать такое? – шепчет она.

– Она не мать. – Я смотрю на океан, который раскинулся за большим эркерным окном. Миссис Вермонт, как и мать Пейтон, не заслуживает этого звания. – Она бессердечная женщина. Пейтон носит в себе частичку ее сына.

Я сердито трясу головой, представляя, как бы мои родители отнеслись к Пейтон, если бы она была беременна их внуком. Черт, да даже как они будут относиться к ней сейчас, когда она всего лишь наша подруга?

– Она должна боготворить эту девушку и молить о прощении за то, что относилась к ней как к ничтожеству на протяжении всех их отношений, – Я сглатываю. – Она не мать.

С этими мыслями я возвращаюсь на свое место на полу у двери Пейтон. Не знаю, засыпаю ли я или мои мысли бегут так быстро, что время пролетает незаметно. Но следующее, что я помню, – это лицо моей мамы прямо передо мной и ее мягкая ладонь на моей руке.

– Я тут, сынок. Ты можешь пойти отдохнуть.

Я прислоняюсь спиной к стене и смотрю на лучшую женщину, которую знаю. Она самая бескорыстная и добросердечная, она воспитала мою сестру таким ангелом. Что-то словно обжигает мне глаза, и на мамином лице явно видно волнение. Она обхватывает мои щёки ладонями и смотрит на меня так, будто видит что-то, чего не вижу я. Знает что-то, о чем я не подозреваю.

– Ох, милый, – наконец шепчет она, задерживается еще на мгновение и целует меня в висок.

Затем она медленно поднимается и осторожно входит в комнату Пейтон.

Я откатываюсь в сторону, прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь, мое сердце бешено колотится в груди.

Она рассердится?

Выгонит мою маму отсюда?

Будет кричать и захочет уйти, потому что никто из нас не умеет не лезть не в свое дело? Потому что мы не умеем. Мы вмешиваемся в дела друг друга постоянно и, вероятно, всегда будем так делать.

До меня доносится тихий шепот, сменяющийся тихими рыданиями, но это совсем не то, что было раньше. Это слезы, которые льются, когда рядом есть кто-то, кто готов поддержать тебя, несмотря на боль.

Я хочу обнять тебя…

Я моргаю от этой мысли, и моя спина выпрямляется, когда осознание этого факта словно бьет меня по лицу.

Я хочу быть тем, кто поддерживает её.

Ох.

Дерьмо.

Дверь в комнату Пейтон открывается, и моя мама выходит наружу, ее глаза слегка опухли, а на нежных чертах лица написано изнеможение.

– Как она? – спрашиваю я, морщась от глупости своего вопроса.

Очевидно, что ответ будет: «Чертовски херово». Тем не менее моя мама слегка улыбается.

– Она немного поспала. – Мой взгляд падает на тарелку в маминых руках, и та всё еще полна папиной стряпни. – Она даже не притронулась к еде.

– Ей нужно поесть.

– Она поест, детка. Только не сейчас. Я оставила у ее кровати кое-что перекусить на всякий случай. Воду и немного конфет.

Я киваю, на мгновение закрывая глаза. А когда открываю их, мои родители стоят рядом и смотрят на меня с нежностью на лицах.

– Я так понимаю, ты не собираешься возвращаться домой с остальными сегодня вечером? – спрашивает папа.

Я отрицательно качаю головой:

– Нейту будет все равно, если я устроюсь на диване.

Или прямо здесь.

Понимающая улыбка моего отца говорит о том, что он прекрасно осознает, что я не говорю вслух.

– Мейс… – начинает мама, но папа обнимает ее за плечи, и они обмениваются одним из тех родительских взглядов. Когда она поворачивается ко мне, на ее лице появляется нежная, слегка обеспокоенная улыбка. – Я зайду проведать тебя сегодня попозже, прежде чем мы решим, возвращаться нам домой или нет, хорошо?

Я киваю, поднимаюсь на ноги, чтобы обнять их обоих, и смотрю, как они исчезают за углом. После того как я слышу, как все ребята прощаются с ними, наверху появляются Нейт, Лолли и Паркер. Они ничего не говорят, только кивают, проходят мимо, как зомби, и закрываются в своих комнатах.

В доме становится тихо, и мне внезапно совсем не хочется спать. Смотрю на свой телефон и обнаруживаю, что уже далеко за четыре утра. Мы не спали всю ночь.

Вздохнув, я откидываюсь на подушку, которую мой отец в какой-то момент подложил мне под спину, и закрываю глаза, как вдруг из комнаты доносится приглушенный звук.

По ковру раздаются шаги, и я вскакиваю на ноги, хватаясь рукой за дверную ручку. Я выжидаю мгновение, затем легонько постукиваю по ней костяшками пальцев. Она не запрещает мне входить, поэтому я осторожно открываю дверь и вижу, что Пейтон сидит в кресле перед окном.

С этой стороны дома смотреть особо не на что, но она, по крайней мере, может видеть, как свет начинает пробиваться сквозь темное небо. Когда Пейтон поворачивается в мою сторону, у меня в груди что-то сжимается, и я потираю это место.

На ее щеках красные пятна, большие голубые глаза смотрят в пол, и разбитое выражение в них никуда не делось, но когда ее губы изгибаются в легкой улыбке и она говорит:

– Я знала, что это ты. – В ее глазах вспыхивает крошечная искорка. Я выдавливаю из себя ухмылку и придаю шагам больше бодрости, чем чувствую на самом деле.

– О да, а ты знала, что я пришел сюда, чтобы украсть тебя?

Она пристально смотрит на меня, и мои плечи напрягаются, когда я готовлюсь к тому, что она скажет мне уйти, но она этого не делает. Пейтон встает, засовывает ноги в мягкие тапочки и проходит мимо меня. Она останавливается в дверях, оглядывается на меня через плечо и говорит:

– Я на это очень надеялась.

С этими словами она выходит, и я спешу за ней.

Как пара детей, впервые делающих что-то против правил, мы на цыпочках пробираемся к выходу и тихо выскальзываем за дверь.

Меньше чем через минуту мы загружаемся в мой внедорожник и выезжаем на дорогу.

Она не спрашивает, куда мы едем, а я не чувствую необходимости нарушать тишину в машине, так что мы молчим всю дорогу до единственного заведения, открытого так поздно. Или, технически, рано… Закусочная «Пеппи».

Внутри мы находим кабинку в дальнем углу и садимся.

Пейтон оглядывается по сторонам, оценивая, насколько оживленной и шумной является закусочная в этот час, и, наконец, на ее губах появляется улыбка, которую она не может подавить.

Ей нужно было немного хаоса, чтобы привести себя в порядок.

– Хорошо. – Она поднимает взгляд, и в ее великолепных глазах появляется огонек. – Я предлагаю взять оладьи с начинкой… и пиццу с сыром.

Смешок слетает с моих губ, и что-то шевелится внутри меня, когда уголки ее губ приподнимаются еще выше.

Пицца с сыром здесь отвратная, наверное, разогретая в микроволновке, и я не думаю, что эта девушка когда-либо в жизни ела фаршированные углеводы, но я не мог бы ей противоречить, даже если бы захотел.

Пока у меня есть право голоса, она получит именно то, что хочет.

Всегда.

Только когда нетронутые оладьи уже остывают, а последний кусочек пиццы остается у нее в руке, она вздыхает и снова смотрит в мою сторону.

– Я еще никому не говорила, но… – Она пристально смотрит мне в глаза. – Я оставлю ребенка.

Убежденность в ее тоне захватывает, и я смотрю на нее в ответ.

– Для меня очень важно, что ты доверяешь мне настолько, что говоришь об этом. – Ее губы дергаются, и она кивает в ответ на мои слова.

– Мы все поддержим тебя в этом, ты же знаешь. Несмотря ни на что, – добавляю я.

Она снова кивает:

– Это то, чего я хочу, и не только потому, что…

Не только потому, что Дитон умер.

Я протягиваю руку через стол, и она неуверенно сжимает мою ладонь. Я легонько сдавливаю ее, пытаясь притвориться, что меня ни капли не смущает тот факт, что она рассказала мне об этом раньше, чем кому-либо еще.

– У тебя может быть много причин, Прелесть. Тебе не нужно ни перед кем оправдываться.

Ее лицо смягчается, а затем на пухлых губах расплывается широкая улыбка.

– Что?

– Я сидела здесь и гадала, что ты собираешься сказать после того, как я тебе все расскажу, и наш разговор у меня в голове был очень похож на этот.

У меня вырывается тихий смешок, и я откидываюсь на спинку стула, когда она берет вилку и протыкает остывшие оладьи, откусывая огромный кусок. Я наблюдаю за каждым ее движением, и на моих губах появляется легкая улыбка.

– Приятно осознавать, что я так предсказуем, – поддразниваю я, не в силах отвести взгляд от девушки передо мной, да и не желая этого делать, несмотря ни на что.

– Не то чтобы предсказуем. – Она говорит тихо, ее глаза возвращаются к моим. – Просто… ты Мейсон, – говорит Пейтон, как будто это все объясняет. Затем она смотрит в окно, где солнце уже совсем взошло.

Я приподнимаю темную бровь, и когда она беззаботно смеется, мне кажется, что я, черт возьми, парю.

Она чувствует себя немного лучше, и это моя заслуга.

С этого момента разговор переходит на случайные темы, и я откидываюсь на спинку стула, отвечая на каждый ее вопрос, радуясь тому, что могу отвлечь ее внимание.

Только когда мы паркуемся у дома Нейта, ее настроение снова мрачнеет. Это видно по тому, как она задерживается на пассажирском сиденье, уставившись на крыльцо пляжного домика в тяжелом молчании.

– Я так и не успела сказать ему, – внезапно шепчет она, и ее грудь расширяется от сдавленного дыхания. – Дитон умер, так и не узнав, что я собираюсь делать с ребенком.

– Он знал. – Ее глаза встречаются с моими, и я наклоняюсь ближе. – Он любил тебя, Пейтон.

Я пристально смотрю ей в глаза, и ее губы дрожат в слабой улыбке.

– Он знал.

Она медленно кивает и расслабляется, как будто моих слов достаточно, чтобы успокоить ее, хотя бы ненадолго.

– Спасибо, Мейс. Ты хороший друг.

Что, если я хочу быть больше чем другом?