Пейтон

Сейчас, 5 июля

– Я хотел танцевать с тобой вот так с того самого дня. – Признание Мейсона чуть не сбивает меня с ног, и, кажется, с моих губ срывается тихий вздох. – Тогда я еще этого не знал, но я мог догадаться.

Его мысли блуждают в лабиринтах памяти, так же как и мои, и это сбивает с толку.

Так же как успокаивает и ошеломляет.

– Я скучаю, – шепчет он, и я распахиваю глаза.

У меня перехватывает дыхание, и я напрягаюсь, но его руки продолжают скользить по моей пояснице, тепло его ладоней успокаивает и возбуждает одновременно.

– Мейсон, пожалуйста.

Он молчит несколько секунд, и я понимаю, что мы больше не двигаемся, а стоим на месте, пока комната движется вокруг нас. Он отстраняется, его большой палец скользит по линии моего подбородка, его темные глаза в отчаянии смотрят на меня.

Напряжение сжимает мои ребра, и я стараюсь не думать, но уже слишком поздно. Пульс подскакивает все выше и выше. Сердце словно хочет птицей вырваться из груди.

– Я не могу так. – Я срываюсь с места, возвращаюсь к столу, хватаю фотоаппарат и поспешно запихиваю его в сумку.

Мейсон появляется рядом со мной, мягко сжимает мое плечо, но я отворачиваюсь, и то, что должно было быть быстрым шагом, превращается в бег. Люди оборачиваются, чтобы посмотреть, что происходит, но я не обращаю на них внимания. Делаю вид, что не слышу его резких шагов, доносящихся сзади.

Брейди ловит мой взгляд, когда я выхожу, и в мгновение ока бросает девушку, которую припер к стене. Я не знаю, что он видит, но я знаю, что в этот момент он осознает, что я не единственная, кто убегает с вечеринки. Его взгляд скользит за мою спину, глаза расширяются, прежде чем вернуться ко мне.

Он резко дергает подбородком, давая мне понять, что проход свободен, и я выхожу за дверь, но не раньше, чем слышу возню за спиной.

Раздается треск, а следом крик:

– Отпусти меня!

– Не могу.

– Клянусь Богом, Брейди!

Дверь за мной захлопывается, и я бросаюсь влево, делая все возможное, чтобы исчезнуть в темноте на случай, если квотербек вырвется из рук своего нападающего.

К несчастью для меня, я была недостаточно быстрой, а Брейди, должно быть, недооценил желание Мейсона добраться до меня, потому что за моей спиной раздаются шаги. Теперь уже никуда не деться, поэтому я готовлюсь к нападению.

– Я же сказала, что не могу так! – кричу я, готовясь придумать любое оправдание, и разворачиваюсь, но слова застывают у меня на губах, и я закрываю рот.

Мейсона позади меня нет. Но есть Чейз.

Он резко останавливается, вскидывая ладони, как будто только что наткнулся на дикого медведя, но когда я с облегчением опускаю плечи, он прячет руки в карманы и нежно улыбается.

– Привет.

– Привет.

Он бросает взгляд на парковку и обратно, приподнимая бровь:

– Хочешь убраться отсюда?

– Да.

Вот так просто он разворачивается, и я быстрым шагом следую за ним.

Мы едем несколько минут, пока Чейз не останавливает машину на темной улице перед одной из этих гигантских дверей на колесиках в индустриальном стиле.

– Ты что, продаешь меня наркобаронам?

Он не отвечает, только хмыкает и выскакивает из машины. Я неохотно следую за ним, пытаясь догнать его, и, скрестив руки на груди, направляюсь к зданию.

– У меня такое чувство, что парень в комбинезоне, у которого под крыльцом похоронено с десяток тел, вот-вот выйдет с гаечным ключом в руке.

Чейз откидывает голову назад, смеясь, и с ухмылкой смотрит в мою сторону:

– Это до странного подробно…

– У меня богатое воображение.

Покачав головой, он заходит внутрь первым, а я следую за ним по пятам.

К счастью, когда мы входим, все оказывается не так страшно. Внутри горит свет, но в глаза бросается маленький пустой стол, который вызывает некоторое беспокойство.

Мои шаги замедляются, но затем до нас доносятся негромкие голоса, и я смотрю направо и вижу нескольких человек, которые сидят, откинувшись на спинку дивана, придвинутого к стене.

Они поднимают глаза, когда мы входим, и улыбаются.

– Привет, добро пожаловать в «Бунт и ярость», – говорит парень, когда девушка рядом поднимается на ноги.

– Вы, ребята, пришли выпустить пар? – спрашивает она.

Я смотрю на Чейза, который улыбается мне и ей.

– Ага. На двоих, пожалуйста.

– Конечно!

Спустя десять минут и подписания пугающего заявления «об освобождении от ответственности» мы стоим в центре огромной комнаты в защитных очках, перчатках и комбинезонах, таких длинных, что мне пришлось закатывать рукава четыре раза.

В моих руках – бита, а в руках Чейза – лом.

Здесь беспорядочно расставлены двери и лампы разного цвета на уродливых столиках. Зеркала хаотично висят на стенах, а в центре, прямо на полу, стоит древний плоский телевизор.

– Итак… – Я вытягиваюсь, прижимая биту к груди. – Что теперь?

Чейз улыбается, затем поворачивается и обрушивает лом на старый факс.

Я вскрикиваю, когда во все стороны разлетаются кусочки пластика, и мгновение спустя у меня отвисает челюсть от смеха.

– Что за…

– А ты думала, мы пришли сюда заниматься дизайном помещений? – поддразнивает он, поворачиваясь и разбивая лампу. Он бесшумно переходит от предмета к предмету, и тень падает на его лицо, когда он идет.

Я оглядываю помещение, и у меня внутри растет беспокойство.

Чейз издает громкий рев, я оглядываюсь и вижу, как он склоняется над сломанной рамкой для фотографий, улыбки случайной пары намеренно стерты, и пазл складывается.

Это место создано по совершенно конкретным причинам, оно наполнено всеми вещами, которые могут трансформироваться в вашем сознании именно в то, что вам нужно… в объект вашей внутренней проблемы, вызывающий у вас желание уничтожить его.

Взять быка за рога и отломить их к чертям собачьим.

Я поворачиваюсь, и мой взгляд сразу же падает на большое зеркало на стене напротив меня. Оно широкое, в дешевой пластиковой раме, в центре – пятна неизвестно от чего. Я подхожу ближе, мои руки трясутся, когда я останавливаюсь прямо перед ним.

Поднимаю взгляд и замечаю девушку с другой стороны. Она… сломленная и слабая. Неудачница. По мнению других людей, она толстая.

Все как говорила ее мать…

Я сжимаю челюсти и закрываю глаза, напряжение, кажется, сочится из каждой клеточки моего тела.

Теплая рука касается моей спины, и я распахиваю глаза, встречаясь взглядом с парой зеленых глаз в зеркале. Через мгновение Чейз кивает и отступает назад.

Мне требуется еще секунда, чтобы мысленно проверить себя или, может быть, вернуться, не знаю, и посмотреть в лицо своему отражению.

Я не забиваюсь в угол, выпрашивая чьего-то одобрения.

Я не убиваю себя, чтобы соответствовать чьим-то стандартам. Я уже не та девушка, которой была раньше.

Я думаю, что мне стало лучше.

Я поднимаю биту, разбивая отражение, и смотрю, как часть за частью девушка передо мной исчезает, пока не остается ничего, кроме тусклой белой стены.

Осколки хрустят и падают на пол, и я неожиданно для себя начинаю смеяться. Я оглядываюсь через плечо, и моя улыбка становится слишком широкой, когда я встречаюсь взглядом с Чейзом.

Он ухмыляется, и начинается.

Мы применяем наше оружие ко всему, что есть вокруг, обмениваемся и бросаем, и это, черт возьми, освобождает.

Я не могу стереть улыбку со своего лица, и, когда мы заканчиваем, скидывая комбинезоны, я наконец останавливаюсь на секунду, чтобы перевести дух, смотрю на Чейза и начинаю смеяться.

Он приподнимает бровь, а я качаю головой, прижимая руку к животу. Я уже вовсю смеюсь.

– Что тут смешного? – спрашивает он.

– Мы. Это, – я двигаюсь между нами, водя рукой вверх-вниз. – Мы буквально только что со свадьбы. На тебе брюки и рубашка, все лицо в черных пятнах, а на плече у тебя булава, как будто это нормально. Я в платье, с кудряшками, на которые ушло слишком много времени, и с таким количеством косметики, какого я не носила за весь прошедший год, вместе взятый, в руках у меня долбаная кувалда. Мы выглядим как Харли Квинн и Джокер.

Чейз тоже смеется, а затем закидывает руку мне на плечо и ведет нас обратно к выходу.

– Нет, мы отлично выглядим. – Он сияет, и мое настроение полностью ему соответствует.

Даже холодный ночной воздух, бьющий мне в лицо, когда мы выходим, не может заглушить царящее в воздухе оживление. Оно все еще ощущается, когда тридцать минут спустя мы сидим в кузове его грузовика с молочными коктейлями и корзинкой картошки фри с чесноком.

Я вздыхаю, кажется, в миллионный раз, а Чейз только посмеивается рядом со мной.

– Я так понимаю, ты никогда раньше не была в «комнате гнева»? – спрашивает он, бросая мне толстовку с капюшоном. Затем и сам натягивает такую же поверх рубашки.

– Определенно нет. У моей матери случился бы инфаркт при одном упоминании об этом. Она была из тех женщин, которые считают, что свои проблемы надо «отрабатывать» в спортзале. Но, знаешь, это правило касалось только меня. Все что угодно, лишь бы сжечь калории, даже если в тот день я их не употребляла. – Я хмурюсь, думая об этом.

– Она никогда не занималась спортом и всегда выглядела безупречно. Это раздражало. – Я внезапно поднимаю взгляд и вздрагиваю. – Прости. Я всегда всем порчу настроение своими рассказами.

– Не-а, – с улыбкой возражает Чейз.

– А как насчет тебя? Часто вымещаешь злость на беззащитных предметах?

Он ковыряет ложкой в своем мороженом, качая головой.

– Раньше в этом не было необходимости. Мне хватало толкаться на футбольном поле. Обычно.

Я наклоняю голову в его сторону. Он оглядывается, замирая с ложкой у рта.

– Обычно на поле тебя бьют так сильно, что этого хватает, чтобы приручить зверя, – я шучу, пытаюсь развеселить его, хотя на самом деле тема совсем не легкая.

Это вроде как срабатывает, и смешок, который вырывается у Чейза, звучит лишь слегка натянуто.

– Да, думаю, ты права. – У него вырывается тяжелый вздох, и он хмуро смотрит на свое мороженое с горкой карамельного сиропа, как будто оно лично его оскорбило.

Я беру фотоаппарат, лежащий у меня на коленях, и делаю снимок.

Чейз резко поднимает голову, и на его лице отражается осуждающий взгляд.

Я качаю фотоаппаратом перед его лицом.

– У тебя такой трагичный вид. Я думаю, что покажу тебе это фото, когда ты снова станешь таким же беззаботным, как прежде.

– Я не беззаботный.

– Да, ты беззаботный. – Я делаю паузу, немного прощупывая почву, чтобы понять, хочет ли он поговорить об этом. – Ну или был таким, но в последнее время что-то не очень.

Я так наслаждаюсь ночным спокойствием, что вздрагиваю, когда тепло кожи Чейза касается меня. Я перевожу взгляд на него, но его взгляд прикован к костяшкам пальцев, которыми он проводит по уголку моего рта.

Я слегка хмурюсь, и когда он поднимает взгляд, то поднимает руку, чтобы показать кусочек мороженого, прежде чем вытереть его салфеткой.

Я протягиваю ему свой молочный коктейль:

– Хочешь поменяться?

Чейз опускает взгляд на свое мороженое, его взгляд становится все более свирепым, прежде чем он передает его мне.

– Да, – вздыхает он. – Думаю, я готов к чему-то новому.

Судя по тому, как он это говорит, я не уверена, что он говорит о мороженом, но это не мое дело.

Я беру мороженое и съедаю каждый кусочек. Завтра я пожалею об этом, но разве это не история моей жизни? Раньше я думала, что являюсь образцом самоконтроля.

Я не такая.

Я – воплощение хаотичной смеси стратегий выживания и саморазрушения, которая перекидывается на все, к чему я прикасаюсь.

Я – проклятая чума.