Глава первая

Астория

Октябрь 2018 г.

Рядом со мной сигналили автомобили, а дождь лил сплошным потоком, стуча по тротуару, словно барабан. Протискиваясь в двери больницы с тремя стаканчиками кофе в руках и тяжелой сумкой через плечо, я про себя взмолилась, пересекая порог, — тому, кто готов слушать: пусть сегодняшний день будет хорошим.

Ладно, хотя бы просто сносным.

Ему не обязательно было быть великим, но зловещее предчувствие, с которым я проснулась, осело в груди и вытолкнуло наружу суеверную натуру моей матери. Это было удушающее подозрение, от которого я просто не могла избавиться.

Телефон был зажат между ухом и плечом, пока я бормотала эту глупую фразу. Мужчина на другом конце провода усмехнулся, словно понял, что я пыталась сказать всего несколькими короткими словами на одном жалком вдохе. Едва наступило утро, а я уже была сама не своя.

— Это невозможно сделать, — повторил Немо.

Хотя я никогда не встречала этого человека, я всегда представляла его в слишком больших очках и раздраженным. Каждый раз, когда он говорил мне «нет», я воображала, как он поправляет очки на переносице, закатывая глаза. Наверное, из-за того напряженного звука, который он издавал, объясняясь. Я всегда любила нарушать границы…

И все же меня нельзя было переубедить. После его мрачных слов любые попытки примирить прошлую жизнь с новой потеряли смысл.

— А почему нет? — возразила я, начиная злиться, пока он перечислял несколько причин, ни одной из которых я не поняла. И мне было все равно.

— Вы платите мне не за то, чтобы я говорил вам то, что вы хотите услышать.

— Я вам вообще не плачу. — Спорить с Немо было все равно что спорить с ребенком: это просто не сработает, но я не могла удержаться и не попробовать.

Переложив кофе из руки в руку, я машинально прошла процедуру регистрации на стойке администратора. Сколько бы раз я здесь ни была, администратор всегда просила мое удостоверение личности. Дело было не в том, что я против больничного протокола, я была даже благодарна за их бдительность, но каждый раз, протягивая маленькую пластиковую карточку, в глубине моего сознания просыпался страх: а вдруг именно сейчас кто-то меня раскроет?

— Именно, — вздохнул Немо, вырывая меня из тревожного круговорота мыслей. Вскоре после этого он повесил трубку, без сомнения, раздраженный.

Я поблагодарила женщину, когда она вернула мне права, затем бросила телефон обратно в сумку. Наш разговор, по-видимому, на этом закончился. Мне хотелось перезвонить ему и уговорить сделать то, о чем я просила, но мое раздражение улеглось, когда двери лифта с протяжным скрипом открылись, явив дружелюбное лицо.

— Я думала, ты ушла домой, — сказала Реджина, устало улыбаясь.

— А я вернулась. — Я протянула ей кофе и поменялась с ней местами, когда она выходила из лифта. — Капучино с двойной порцией эспрессо.

Реджина была старшей медсестрой онкологического отделения Детской больницы Тихоокеанского Северо-Запада. Она была крепким орешком и хитрой, как лиса. От нее ничего не ускользало, и она никогда не покидала палату, не оставив своих пациентов и их семей с широкими улыбками. Она быстро стала моей любимой медсестрой.

Она выставила руку, удерживая дверь открытой, и взяла кофе.

— Тебе следует быть дома и учиться, разве на этой неделе у тебя не должен быть важный экзамен? — Хватило одного глотка, чтобы ее лицо изменилось, сменив выражение усталости на облегчение. — Благослови тебя Бог, дитя.

Я улыбнулась, потирая лоб, который все еще казался влажным от дождя.

— Я могу учиться и здесь. — Не то чтобы мне действительно было что учить или к чему-то готовиться.

Реджина цокнула языком, убирая руку, чтобы лифт снова закрылся.

— Увидимся наверху после моего обеденного перерыва, — крикнула она.

Когда двери закрылись, я на мгновение замерла, убирая мокрые пряди волос за уши, стараясь не опрокинуть себе на голову горячий кофе. Лифт звякнул, номер на панели загорелся на тринадцатом этаже. Дрожь пробежала по мне, когда я изо всех сил попыталась выкинуть суеверные мысли моей матери из головы, но я прожила достаточно долго и пережила немало несчастий, чтобы понять: возможно, бросать соль через плечо — это не просто суеверие, как кажется на первый взгляд.

Не то чтобы это мне когда-либо помогало.

Мои кеды противно скрипели по чистой плитке, пока я обходила пост медсестёр и спешила мимо палат, чтобы остановиться у такой же стерильной двери с тем же насмешливым номером.

Палата 13.

Почему тринадцать? Я не могла знать этого наверняка, но каждый день здесь всё сильнее действовал мне на нервы. Он выбрал ее, чтобы насолить мне. Прошло много лет с тех пор, как случилось нечто из ряда вон выходящее, и, как он любил говорить…

У меня был срок.

Я знаю, что сказала бы моя мать. Она бы предупредила меня не придавать Смерти слишком много значения. Мне было всего пять, когда она отчитала меня за то, что я бегала за лягушками у ручья возле нашего дома: «Не тревожь духов, Девлин. Никогда не знаешь, к чему это приведет».

Она говорила это не раз, и, хотя она не была религиозна, лягушки, как и многое другое, попадали в ее категорию суеверий. Поэтому она запрещала мне к ним приближаться, как и ко всему, что, по ее мнению, могло навлечь на нас новые беды. Будто мы и без того уже не тонули в несчастьях.

Но я была такой же дикой, как и она — это была та самая горячая кровь Темпест в моих венах. «Ты сошла с ума из-за проклятия», — дерзила я в ответ, уперев руки в бока, и бросалась наутек. Если бы я тогда знала правду, это могло бы избавить меня от столетия душевной боли.

Но даже тогда Смерть была фигурой, от которой я не могла убежать, как бы ни старалась. И я знала ее гораздо ближе, чем моя мать. Не хватило бы ни соли, ни шалфея, чтобы избавить меня от нее. Я узнавала ее визитную карточку так же хорошо, как свою собственную плоть. Ее номер на двери был только началом.

Спотыкаясь, я вошла в темную палату и поморщилась, когда мой телефон громко завибрировал в сумке. Бросив быстрый взгляд на маленькую фигурку на больничной койке, я с облегчением выдохнула, увидев, что Ишани мирно спит, ее дыхание, судя по монитору рядом с ней, было поверхностным и ровным.

Поставив кофе на столик, я повесила пальто и сумку у двери. В палате было тихо. Пайпер, скорее всего, мерила шагами коридор, разговаривая по телефону с Санджаем, который был здесь днем, а сейчас уехал домой принять душ и отдохнуть.

Мое внимание привлекла тень у окна, шторы не пропускали уличный свет. Я должна была догадаться по тяжести в груди на протяжении дня. Или, возможно, по легкому холодку в воздухе.

Фигура из теней сидела под окном, тихая и неподвижная, пока я нащупывала лампу на прикроватной тумбочке.

— Ты не собираешься предложишь мне кофе? — спросил голос, застав меня врасплох, когда я включила свет.

— Ты что здесь делаешь? — Мой тон был горьким и требовательным, когда я направилась к окну. Когда я потянулась к его тени, он исчез под моей рукой, как туман, уносимый ветром.

Громкий смех Смерти раздался теплым дыханием у моей шеи, вызвав панику в груди, а кожа покрылась мурашками.

За долю секунды мой разум перенес меня на ту улицу, где я держала изломанное тело своей дочери и стала свидетельницей невозможного. Тогда, когда из теней и пепла вышел незнакомец, мне было страшно. Сейчас я просто злилась.

Пока он отступал, его шаги по плитке эхом разносились по комнате, и им вторил лишь тихий писк аппаратов, подключенных к Ишани.

— Спасибо за кофе, Темпест, — поддразнил он.

Я не боялась его, уже нет, но его поведении было что-то, из-за сего во мне постепенно проклевывался страх. Он посеял его давно, и, как бы я ни бежала, мне так и не удалось его искоренить. Его присутствие было сильным и почти завораживающим, но так же ощущалось как нечто великое и опасное. Это была ловушка, в которую нельзя не попасться.

Я оглядела его в тусклом свете, ничуть не удивившись, обнаружив, что он не изменился. Сотни с лишним лет, что я его знала, было недостаточно для этого. Грим взглянул на меня с ленивой усмешкой, его темные черты скрывал капюшон. Ему не нужно было откидывать его, чтобы показать себя. Достаточно было его скорбного присутствия, пропитанного чернилами.

— Или что на этот раз? Угадать?

У меня не было времени на его игры, загадки и шутки. Была только одна причина, по которой он мог прийти, и я не собиралась этого допускать.

— Уходи, — приказала я.

— Как бы мне ни нравилось это воссоединение, я здесь не из-за тебя. — Его взгляд упал на Ишани, спавшую в кровати, ее лицо было отвернуто от нас. Единственное, что давало мне спокойствие, — это ровный звук её мониторов, пока я смотрела на Смерть.

— Элизабет… — произнес он мое имя с оттенком неудовольствия, морща нос, словно попробовал что-то кислое. — Тебе не идет, — сказал он, отбрасывая крышку со стаканчика кофе, который я купила для Пайпер. Он сделал долгий глоток, словно хотел смыть выбранное мной имя с губ.

— Оно вполне подходит.

Он рассмеялся, приподняв бровь над краем бумажного стаканчика, который поднес к губам.

— Посвященная Богу? Мы оба знаем, что ты не такая.

Я выхватила у него стакан и швырнула его на ближайшую поверхность, пролив горячий кофе себе на руки. Жидкость обжигала, и мне хотелось выругаться, но я не подумала двинуться к раковине, слишком занятая монстром, наблюдающим за мной. Очарование пропитывало его темный взгляд, когда он изучал, как моя розовая и набухшая кожа вернулась в исходное состояние. Ожог исчез благодаря моему проклятию.

— Как я и сказал, тебе не скрыть свою истинную природу за ангельскими именами и доброй волей. — Шагая к кровати, он протянул руку, чтобы коснуться Ишани, проводя длинным пальцем по ее щеке. Его тонкие губы сжались, и выражение лица стало настороженным.

После ста сорока семи лет практики я гордилась тем, что могла угадать мысли, мотивацию и поведение человека всего за несколько секунд наблюдения за ним. Но попытаться понять Смерть было все равно что попытаться поймать тень. Невозможно.

— Пытаться понять меня — бесполезная затея, Астория.

Мое сердце сжалось. Прошло много времени с тех пор, как я слышала свое настоящее имя произнесенным вслух. Как давно я называла кому-то свое настоящее имя? Как давно слышала, как его произносит любимый человек? Слишком давно…

И чертовски обидно слышать его из его уст.

— Я бы никогда не взялась судить о тебе, Смерть. — Ложь, сказанная, чтобы избавить себя от душевной боли.

— Ты скорее вырастишь крылья.

Мой взгляд упал на Ишани, ее милые розовые щечки и густые темные ресницы. Как бы близко я его ни знала, я никогда не могла угадать, когда он появится. Скорбь была моим постоянным спутником, ее гулкие коридоры — моим домом. Местом, где когда-то обитала любовь, прежде чем Смерть украл ее у меня.

— Еще не время, — возразила я, прекрасно зная, что ей лучше не становится.

— Астория…

— Нет, еще не время.

Никто никогда не побеждал Смерть, кроме меня. Не было ни одного человека в истории, который встретился бы с ним лицом к лицу и остался жив, чтобы рассказать эту историю. Было много историй о тех, кто умер и вернулся к жизни, но многие из них отсутствовали недостаточно долго, чтобы встретить жнеца, который должен был забрать их души. Я знаю, потому что просила Немо это проверить. Я была аномалией. Той, что нарушила великий замысел миров, и он ненавидел это.

На мгновение его черты смягчились, всего на миг, пока стены его темной и стальной крепости снова не выросли. Сколько раз мы танцевали этот танец? Ответ — множество. С годами я почти смирилась с тем, чтобы позволить ему победить, он измотал меня и чуть не выбил из меня дух противоречия своей хитростью и чувством вины. Я устала от игры, в которую мы играли, и все же осталась в том же цикле, повторяя те же движения.

— Астория…

Я была достаточно умна, чтобы не выставлять Смерть дураком. Я сделала это однажды, и вот я здесь, почти век спустя, все еще расплачиваюсь за это.

— Она не готова, она едва начала…

— Астория, — твердо произнес Грим, прижимая меня к стене. Одинокая слеза проложила дорожку по моей щеке. Он был последним существом, с которым я когда-либо хотела поделиться частичкой себя, но вот мы снова здесь. Потому что, как бы далеко я ни бежала, он был в одном вздохе от того, чтобы снова наступать мне на пятки.

Его грудь коснулась моей, когда он сжал мой подбородок своими холодными пальцами. Его пепельная кожа перестала пугать меня давным-давно, как и его темные глаза, такие же глубокие и мутные, как морская бездна. Он был по-своему красив, но все же оставался монстром.

— Астория! — Грим был настойчив, пристально глядя мне в глаза.

— Ты…

— Не можешь? Ты лучше других знаешь, что я могу.

Слезы прекратились. Я сделала решительный, прерывистый вдох.

— Я спасу ее.

— Твоя душа выдержит еще одну метку? — спросил он, склонив голову набок с пристальным вниманием.

Он говорил о моей душе так, будто она уже не была запятнана черным. Что такое еще одно пятнышко, если речь о тех, кого я люблю?

— Я сделаю это.

Он отпустил мой подбородок, и его руки опустились мне на плечи. Мне не нужно было говорить, он знал мои мысли, и это заставило меня гореть.

— Это проявление доброты, — сказал он, кивнув в сторону Ишани. — Я пришел чтобы предупредить тебя.

— Доброты? — выплюнула я, вырываясь из его хватки. — Смерть не добра.

— И все же я здесь.

Он был здесь. Но он был здесь как жнец, а не как миротворец. Он был концом всему. И ее время еще не пришло.

— Уходи.

— Я вернусь, Стори. Скоро. Она готова, и я тоже.

— Просто уходи. — Мои плечи дрожали. Но он исчез так же быстро, как появился. Словно чернила, вытекшие из пера. Исчез, но оставил пятно.

Не успела я собраться с мыслями, как дверь открылась, и внутрь заглянула Пайпер, экран телефона освещал ее лицо голубым светом. Сначала она посмотрела туда, где на больничной койке спала ее дочь, потом на меня и снова на экран.

— Не против, если я отлучусь на пару часов? Нужно решить кое-какие рабочие вопросы, — сказала она, постукивая ногтями по экрану телефона.

— Конечно, кофе вон там, на столике.

— Ты лучшая, спасибо, Элизабет. Я вернусь к ужину, принесу что-нибудь.

Секунда — и ее длинные руки обвили меня в крепких объятиях, в следующую — она уже вылетала за дверь, прижимая телефон к уху и держа в руке кофе, который я купила для себя.

Я проработала на семью Капур последние десять лет, с тех пор как Пайпер родила Ишани. Как их няня на полный день, я быстро стала неотъемлемой частью семьи. Все это время они считали, что я Элизабет Родс, девятнадцатилетняя студентка колледжа.

Я ведь не могла сказать им, что мне сто сорок шесть лет и что я проклята и никогда не старею.

Каждая часть моей жизни имела срок годности, штамп времени. Если я задерживалась слишком надолго, люди начинали замечать, а потом и говорить. Даже если пройдет какое-то время, в конце концов кто-то обнаружит, что я не старею. Люди не могли осмыслить магию, и мне не хотелось стать подопытным кроликом, даже во имя науки.

Десять лет, пожалуй, было слишком много для работы у Капуров. На днях Пайпер спросила, какими средствами по уходу за кожей я пользуюсь, но мысль о том, чтобы покинуть их, была мучительной. Особенно учитывая то, через что они проходят. Я думала, что могу позволить себе еще несколько лет, даже если это означает врать и притворяться, что я работаю над докторской диссертацией. Я знала, однако, мое время с ними подходит к концу.

Почти два года назад у Ишани обнаружили опухоль в спинном мозге. Она быстро росла и была злокачественной. Много ночей мы провели вот так, сменяя друг друга, пока она спала и проходила различные курсы лечения и операции. Она была в ремиссии, что подтверждалось долгим пребыванием дома и возвращением жизни к некоторой степени нормальности. Пока пару недель назад у нее не случился очередной приступ, вернувший ее в детскую больницу.

Номер палаты, небрежно написанный маркером на белой доске, насмехался надо мной, пока я размышляла над предупреждением Грима. Сколько ей осталось? Несколько дней? Неделя?

Смерть приближался к ней, и я была единственным человеком, способным это остановить, вот только я знала цену такой магии.

Кто-то должен был занять ее место.