Глава тридцать восьмая

В комнате пахло старой бумагой и тишиной. Одно из тех пещерообразных архивных крыльев, спрятанных за армированными стеклянными дверями и климат-контролем, с потертыми бархатными канатами, свисающими с латунных столбиков, словно церемониальные стражи.

Был уже поздний вечер, и все же лампы мягко гудели над головой, приглушенные для сохранения материалов, но достаточно теплые, чтобы чувствовать благоговение. Единственным источником света за их пределами был монитор перед нами — высококачественный скан, загруженный с внутреннего сервера университета.

Хотя с тех пор, как мы нашли дневник, прошло всего две недели, Джентри уговорил их ускориться. Я не спрашивала как.

Мы сидели за длинным дубовым столом, и Джентри подвинулся, освобождая больше места.

— Так нормально? — мягко спросил он, кивая на экран.

— Да, — прошептала я.

Экран мигнул, когда он открыл первую страницу.

Дневник Албана Стэнтона.

Коричневые чернила расплывались по цифровому пергаменту, элегантные и наклонные. Почерк человека, который когда-то чем-то правил.

— Я думала, буду чувствовать волнение, — сказала я, плотно скрестив руки на груди. — Но это похоже на чтение признания, которое я никогда не должна была найти.

Джентри мгновение не отвечал. Затем тихо произнес:

— Ты всегда должна была найти его. Иначе тебя бы здесь не было.

Мои пальцы зависли над клавиатурой.

— Что, если это подтвердит все мои страхи? Что, если это ничего не изменит?

— Что, если это освободит тебя?

Я повернулась к нему. Архивный свет смягчал его черты — менее резкие, чем обычно, его обычное спокойствие было окрашено чем-то еще. Беспокойством. Или, может, чем-то более глубоким.

Снаружи ночь прижималась к окнам, густая от инея. Тот холод, что пробирает до костей и перехватывает дыхание.

Я сделала вдох, ровный и тонкий.

— С днем рождения меня, — пробормотала я.

Глаза Джентри метнулись ко мне. Он не улыбнулся. Просто сказал: — Я знаю, — так тихо, что у меня перехватило горло. Он полез в сумку и протянул мне что-то через стол. Одинокий кекс в розовой коробочке. Без свечи. Просто нелепый завиток глазури моего любимого цвета.

— К черту архивные правила, — сказал он, протягивая мне салфетку. — Решил, ты заслужила что-то сладкое. Даже в этой бумажной гробнице.

Я рассмеялась один раз, слишком быстро, и заморгала, сдерживая жжение под веками. Затем снова повернулась к экрану.

— Посмотрим, что написал этот ублюдок.

Первая страница слегка потрескивала под курсором, когда Джентри прокручивал. Цифровая копия сохранила каждый изъян оригинала — складки, чернильные пятна, слабый призрак засушенного цветка, давно истлевшего до тени.

Джентри откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, сложил пальцы домиком, наблюдая, как экран загружает следующую партию оцифрованных записей.

— Датировано 1571 годом, — тихо сказал он.

Я кивнула, сердце билось медленнее, чем следовало. Пальцы зудели перелистнуть страницу, хотя страниц не было — только мягкие щелчки мыши, когда Джентри прокручивал экран вниз.

Почерк Албана Стэнтона был аккуратным, хотя и немного резким, чернила выцвели до рыжевато-коричневого.

3 марта, лета Господня 1571

Воздух сегодня утром был по-зимнему холоден, хоть весна и близко. Я встретился с отцом на нижних полях, чтобы осмотреть восточную изгородь, и обнаружил, что она почти наполовину повалена морозом. Он часто ворчит в последнее время. Говорит, что я должен жениться до Михайлова дня. Моя мать, упокой Господи ее душу, советовала бы то же самое.

Позже, на ужине у викария, я случайно оказался рядом с дочерью аптекаря — Элис. Зеленоглазая и острая на язык. Когда я спросил, не прогуляется ли она со мной до лужайки в воскресенье, она сказала, что у меня вид человека, который спросит трех женщин за один день и не запомнит ни одного имени.

Я тихо фыркнула.

Джентри усмехнулся.

— Похоже на твоего родственника.

Он щелкнул на следующую запись.

11 марта 1571 года

Она снова мне отказала. Не могу сказать, что удивлен, хотя думал, фиалки смягчат ее. Не смягчили. Вместо этого она отправила меня к вдове Брамли с припаркой от подагры и велела следить за своей гордостью, чтобы не споткнуться.

Марджери, однако, была там. Огневолосая и приветливая, всегда готовая с добрым словом и тихой улыбкой. Она не тревожит меня так, как Элис. В ее обществе есть покой. Думаю, пожалуй, мне стоит поговорить с отцом о формальном предложении.

Образ его — молодого, гордого, пытающегося угодить суровому отцу — тяжело осел в моей груди.

Джентри молчал, пока мы листали дальше. Только мягкий стук клавиш наполнял архивную комнату.

22 мая 1571 года

Мы поженились. Мой отец доволен. Марджери тепло приняли в доме, хотя боюсь, отсутствие Элис на церемонии вызвало больше пересудов, чем мне бы хотелось. Говорят, когда-то они были дружны. Но что-то горькое произошло между ними.

Я слышу шепот конюхов и кухонных служанок. Что эти двое часто виделись в лесу девчонками. Что Элис рисует символы в грязи за своей лавкой. Что Марджери напевает, когда думает, что одна.

Я не прислушиваюсь к такой чепухе. Однако прошлым вечером я застал их говорящими на запретном языке. Cymraeg, хоть и плохо скрываемый, и когда я спросил значение, обе промолчали. Марджери потом рассмеялась, сказала, что это всего лишь заговор на сон. Но Элис не смеялась. Она смотрела на меня с такой жалостью.

Джентри наклонился ближе, голос понизил.

— Cymraeg — валлийский язык. Очень древний.

— Слишком древний, — пробормотала я. — Он знал, что что-то не так.

Он кивнул.

— Но не остановил это.

Мы читали дальше.

5 июня 1571 года

Я начинаю сомневаться. До сбора урожая еще далеко, но я слышал, что молоко скисает в кувшине до захода солнца. Собака не выла две ночи, а младенец, рожденный женой Мартина, появился на свет бездыханным.

Элис не смотрит мне в глаза. Марджери говорит, что она оплакивает кузину, умершую от лихорадки. Я хочу верить ей. Правда хочу.

Но я видел, как Марджери гуляет по саду при свечах без огня. Я видел, как Элис чертит круги в пепле. Я видел, как вороны собираются на нашей крыше и не двигаются, когда я прохожу внизу.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику.

Если слухи об этом дойдут до моего отца — или до города — не будет ни суда, ни пощады. Древние обычаи здесь не прощают. Ни сейчас. Никогда. Викарий все еще говорит о кострах. А я… я не вынес бы, если бы увидел, как она горит.

На этом страница заканчивалась.

Я медленно откинулась назад. Мой день рождения наступил в полночь, незамеченный в потоке чернил и призраков. Сто сорок восемь лет, а я все еще не переросла то, что они начали.

Джентри посмотрел на меня.

— Ты в порядке?

Я кивнула, хотя это было не так.

Еще нет.

— Давай дальше, — прошептала я. На этот раз даты не было.

Сегодня случилось дурное происшествие. В такой деревне, как наша, слухи разносятся быстро, а если они вызывают страх — еще быстрее. Горожане подслушали жаркий спор Элис и Марджери — слишком громкий, слишком публичный. Их голоса разнеслись далеко, а с ними и подозрения, о которых давно шептались за закрытыми дверями.

Я долго старался утихомирить слухи, омрачающие сестер. Но теперь не могу не задаваться вопросом, не кроется ли в них правда, хоть и больно это признавать. Мой отец прознал об этом деле и не тратит время на молитвы или терпение. Он призвал к охоте.

Элис обвиняют, и те, кто выказывает ей расположение, теперь сами попадают под подозрение. Уже некоторые из них начинают отворачиваться, предпочитая молчание там, где когда-то была дружба.

Марджери не говорит об этом, но я вижу страх на ее лице. Я знаю, она боится, что Элис может сказать, если ее прижать. Они, может, и сестры, но страх делает чужими всех нас.

Суд назначен до конца недели. Мой отец доведет дело до конца. Он не потерпит пятна языческих обрядов на нашем имени — пока в нем теплится жизнь.

Что до меня, я не знаю, на чьей я стороне. Между кровью и верой. Между любовью… и законом.

Там была еще одна запись, нацарапанная на полях.

Марджери не может говорить. У нее нет голоса. Элис отняла его у нее, я уверен.

Джентри резко вдохнул и поспешил перевернуть страницу, но пергамент был наполовину уничтожен гнилью и временем. Выцветшие чернила едва держались на поверхности:

Свершилось. Моя Мэгги обагрила руки кровью собственной сестры. Элис лежит холодная и разбитая в погребе, жизнь уходит из нее в багровой луже, рука моей жены все еще сжимает жестокий нож.

Она повелела мне заставить молчать тех, кто может выступить против нее — вырезать языки обвиняемым, чтобы ни один шепот не достиг ушей, способных причинить вред Марджери.

Но я дрожу не за их судьбу, а за гнев моего отца, который, я знаю, будет безжалостен. Мэгги носит дитя, и я обязан защищать свою семью, любой ценой. Такова горькая ноша Темпест.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Джентри пролистал следующие несколько страниц и остановился на той, что выглядела иначе, чем остальные его записи.

— Дадли нашел это, когда сканировал страницы. Это не почерк Албана, и оно было сложено и спрятано в дневнике. Я думаю…

Я вглядывалась в экран, глаза лихорадочно бегали, сердце колотилось.

Там, на экране, написанное размашистым почерком, меня дразнило мое проклятие.

В двадцать два замрет твой срок, но благословенья обернутся горьким ядом. Ни радости, ни мира, ни любви не будет впредь. Все хорошее в былое улетит. И каждая рожденная дочь понесет мой гнев, пока сама Смерть их судьбу не разорвет.

Я резко встала, стул с грохотом упал за мной на пол, отдавшись жутким эхом. Легкие сжались. Комната сомкнулась вокруг меня. Джентри двигался — может, говорил — но его слова тонули в громе, стучащем в ушах. Зрение затуманилось, дрожь сотрясала руки, когда правда осела в моих костях.

Даже если Элис прошептала это темное заклинание, ей пришлось замолчать, будучи убитой собственной сестрой. Из-за чего? Гордости? Страха раскрытия? Предательства крови и сердца? Тяжесть всего этого раздавила меня.

Паника вцепилась в грудь, дыхание слишком частое, слишком поверхностное. Я не могла дышать. Проклятие было не просто какой-то далекой историей, оно было врезано в мои вены.

Но затем…

В тишине я почувствовала его присутствие рядом со мной, холодное и неизбежное. Смерть, тихий и уверенный. Он был рядом, всегда наблюдал, всегда ждал.

И что-то яростное вспыхнуло во мне.

Нет. Только не в этот раз.

Я отказывалась быть суммой их грехов. Продуктом их пропитанных кровью предательств.

Я не буду сосудом для их боли. Мое дыхание прервалось, когда окончательная правда осела в груди. История была не о проклятиях, шепотом произнесенных какой-то теневой фигурой — это была кровь, предательство и тайны, похороненные слишком глубоко, чтобы дышать.

— Это не Элис прокляла нас. Это Мэгги. И ложь… и наше молчание поддерживало проклятие. — Слова тяжело упали в тишину, сильнее любого заклинания. Воздух сгустился, затем изменился, словно что-то невидимое ослабило хватку.

И, возможно, в этом и было проклятие все это время. Не магия. Не судьба. Просто боль, передаваемая от матери к дочери, как ядовитая фамильная реликвия.

Но я назвала ее. И я все равно решила жить.

Мое сердце колотилось, и тугой клубок боли, гнездившийся в ребрах, начал распускаться. Я чувствовала, как холодные края страха и горя смягчаются, тени отступают.

Я больше не буду нести тяжесть поколений молчания, секретов и страха.

Я встретила спокойный взгляд Джентри, найдя в нем не жалость, а разделенную силу. Я выпустила правду наружу. И в тот момент что-то внутри меня сдвинулось. Беззвучно и невидимо, но неоспоримо.

Джентри обнял меня, притянул к себе на колени, опускаясь на пол у стены. Слезы ручьями текли по щекам, и всё, что я держала в своем сердце все эти годы, вытекало наружу. До тех пор, пока оно больше не было запятнано черным.

— Я думаю, это оно… — прошептал он. — Иногда, чтобы изгнать тьму, все, что нам действительно нужно — это дать ей имя и приказать бежать.

Тяжесть в груди отпустила, словно тени, веками цеплявшиеся за меня, наконец отступили. Руки Джентри уверенно держали меня, но внутри ещё что-то дрогнуло.

Я сглотнула, голос едва громче шепота.

— Это была не я. Не по-настоящему. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, кто-то другой должен был уйти… но это было не мое проклятие. Это была сделка Смерти. Равновесие, которое он поддерживал. — Мои пальцы дрожали на его рубашке. — Он позволил мне поверить, что я монстр, само проклятие… чтобы помочь мне освободиться.

Взгляд Джентри не дрогнул, полный тихого понимания.

— Потому что он любит тебя.

Рыдание застряло в горле, неприкрытое и без фильтров. Правда осела внутри, не как бремя, а как дар.

— Мне больше не нужно нести это. Я могу жить. Любить. Быть человеком.

Я закрыла глаза и вдохнула тишину, чувствуя, как проклятие разбивается с тихим треском, как лопающееся стекло.

— Я выбираю жизнь, — сказала я. — Не вину. Не страх.