Глава тридцать девятая

Найти его надгробие оказалось почти невозможно. Кладбище простиралось бесконечно, лабиринт истертых камней и спутанных теней. Хотя я и бродила по этим землям раньше, семейный участок оставался неуловимым, поглощенным ползучим плющом и холодом забытых лет.

Я проводила пальцами по бесчисленным именам, каждое было вырезано, как шепот на камне, пока наконец не наткнулась на Ривзов. Первое имя, что встретил мой взгляд, было Астория Ривз — моя тезка — ее могила отмечена одинокой звездой, вырезанной над буквами.

Свежий букет белых колокольчиков покоился на ее камне, лепестки изысканно-нежные, почти светящиеся на фоне холодного гранита.

Я повернулась к камню рядом с ее — Огаст Ривз. Имя моего отца. Там тоже лежали такие же безупречные цветы.

Паника поднялась холодным ветром, когда я оглядела ряд, глаза лихорадочно метались. Только пять других могил были удостоены таких подношений — безмолвные стражи, окружающие место упокоения моего отца, их камни укрыты под алебастровыми лепестками, словно тайна, хранимая под сгущающимися сумерками.

Я подошла к первой

— Лео Джеймс Дюпон…

Сердце бешено колотилось, я перешла ко второй

— Артур Чарльз Дюпон…

Беатрис Люсиль Дюпон.

Имя моей матери встретило меня следующим — Люсиль Мэри Темпест. Она была похоронена рядом с Беатрис, ком подступил к горлу. А рядом с ней…

Надгробие моей бабушки. Вот оно, высеченное из мягкого, чистого камня. Эмалин Колетт Темпест. Я ахнула, чувствуя внезапный прилив магии, возвращающий мне память. Вместо поникших колокольчиков края ее камня украшали незабудки.

Внизу, у основания надгробия, стояла моя корзина. Та самая, которую я сплела своими руками. Плотно скрученные прутья, подровненные неделями труда концы. Та самая, что я оставила в доме Грима. Горло дернулось, словно я проглотила что-то острое. Внутри, бережно сложенные, лежали стопки писем, каждое запечатано и датировано. Сверху покоилось одно, обернутое в черную ленту. Я потянулась к нему, пальцы дрожали, когда я ослабила шелковую ленту. Оно развернулось в моих руках…

Звезда,

Твой род могуч. Он всегда был таким и всегда будет. Вы, женщины Темпест, — сильнейшие из всех.

Не всегда будет легко. Будут дни, когда ты будешь сомневаться во всем, и мне никогда не было так больно, как от осознания, что я причина твоего смятения и боли. Я не заслуживаю просить тебя ни о чем, но, как и подобает ублюдку, которым я являюсь, я попрошу.

В день твоего проклятия, 22 ноября 1893 года, мир замер. Он содрогнулся в предвкушении того, что должно было случиться, а я упал на колени — такая острая боль пронзила грудь, что я не мог понять ее причины. Это был момент, когда я осознал твое существование. Это был момент, когда ты украла то, что по праву принадлежало мне: твою душу.

Тогда я был высокомерен. Я решил, что ты какой-то космический враг.

С горечью я явился к Фео, требуя объяснений. Хотя боюсь, что эти объяснения пришли слишком поздно.

Чрезвычайно редко Абсолют получает нить судьбы. Настолько редко, что такого никогда прежде не случалось. И все же у меня их оказалось две. Проследи линии до конца — и ты найдешь те же ответы, что и я.

Между ними есть резкое различие. Одна — где страдаю я. И другая — где страдаешь ты. Когда-то мне не было дела до такой ерунды. Только сильное чувство долга и ответственности.

Пока я не обнаружил, что так глупо влюблен в тебя. Твое горе кричит. Твои изумрудные глаза манят меня, как сирены, заманивающие корабли сквозь туман, и когда ты бросаешь мне вызов, я знаю — я встретил равного себе. Ты сражаешься, не имея ничего и все одновременно.

Годами я яростно сопротивлялся самой мысли о тебе. Нестабильная природа нашей связи какое-то время защищала нас обоих. Но в конце концов я оказался слишком слаб, чтобы держаться подальше. И вот мы оба страдаем.

Я мог бы притворяться, что выбрал бы иначе, если бы знал, что ты создана такой же, как я. Но думаю, ты, как никто другой, понимаешь. Мы должны жить с выборами, которые делаем. И иногда лучше стоять за них, чем сожалеть о том, что нельзя исправить.

Если я чему-то и научился у человечества, так вот чему: сила заключается в том, что мы делаем после.

И вот в чем правда.

Смерти одиноко.

И ты, ты могла бы стать концом этого одиночества.

Ты была концом.

Когда ты спасла меня, я впервые прозрел. Я увидел ту роковую ошибку, что совершил.

Если бы я не был ослеплен яростью, я мог бы сделать все иначе. Я мог бы забрать душу Беатрис, как и должен был. Я мог бы дать твоему дару — тому, что возвращает мертвых — его истинное предназначение. Ты могла бы стоять рядом со мной, помогая душам переходить.

Вместо этого я высокомерно развязал войну с той самой силой, что должна была уравновешивать меня.

Я о многом сожалею. Но не об этом.

Потому что я не могу дать тебе жизнь, которую ты так отчаянно заслуживаешь.

Видишь ли, одна нить вела к версии будущего, где ты стоишь рядом со мной. Бессмертная. Неизменная. Моя.

Другая вела к тихой жизни. Седые волосы. Морщинистые руки. Последняя встреча, где я увидел бы все твои годы, отраженные в твоих прекрасных глазах.

Я выбрал нить, которая отсекла тебя от меня.

Потому что из всего, что я разрушил, ты станешь моей величайшей трагедией. Ты любовь, которую мне никогда не было суждено иметь.

Я бы хотел уберечь тебя от самого себя. Я многого тебе желаю. Чтобы все было иначе. Чтобы я мог быть чем-то большим, чем то, для чего был создан. Но это… мы уже стали большим, чем я мог себе представить.

Что подводит меня к тому, о чем я смиренно тебя прошу.

Не растрачивай мой счастливый конец, отказывая себе в своем собственном.

Мы были сплетены с самого начала. Я выбрал нить, которая дала тебе шанс прожить жизнь, о которой ты когда-то мечтала, даже если ты похоронила эти мечты глубоко.

Я всегда буду любить тебя. Я прошу лишь об одном… Живи.

— Тот, кого ты сочла достойным имени.

P.S. Это для тебя. Надеюсь, ты найдешь в них утешение.