Глава тридцать третья

Грим

Я понял это в ту же секунду, когда она коснулась моих воспоминаний, когда ее пальцы пробрались в мой разум.

И все же я ждал.

Достаточно долго, чтобы она открыла правду, но не настолько, чтобы она исчезла, так и не поговорив со мной. Она имела право ненавидеть меня. Горечь, которой она истекала, была оправданной. Я тоже ненавидел себя, но Смерть был честен.

Но, черт возьми, она такая же, как я.

Я не мог ошибаться сильнее.

Ее свет контрастировал с моей тьмой, уравновешивая нас, пока мы не стали равны, как солнце и луна. И все же это едва ли поможет убедить ее простить меня. Я убил ее мужа, черт возьми — хотя ублюдок это заслужил. Откуда мне было знать, что она сможет переправлять души? Я должен был знать. Может, правду говорят, что гнев ослепляет.

Дом замер. Словно затаил дыхание. Пылинки парили в воздухе, как души, застывшие в золотых лучах угасающего света. Снаружи буря, накатившая с востока, издала низкий, отдаленный рык. Дождь стучал по стеклу в ритмичном, насмешливом сочувствии.

Я нашел ее на полу в нашей ванной, ее тело было скручено, она забилась в угол, как пугливая кошка. Эта сцена заставила меня нахмуриться. Астория не произнесла ни слова, ровный поток тихих слез катился по ее щекам, когда я поднял ее с пола и отнес в кровать. Опустив ее, я отступил, направившись в дальний угол, чтобы дать ей пространство.

Она уйдет, в этом я был уверен, но я был благодарен, что она хотя бы дала мне это.

Я терпеливо ждал, гадая, продержится ли она, пока я не заговорю первым. Наконец ее прекрасные губы приоткрылись, и все, что она прошептала — это мои собственные слова, произнесенные мне в ответ.

— Смерть, что ты наделал?

Это было сродни удару собственным ножом. Дико неприятно.

— Я должен был, Звезда.

Она отшатнулась, ее глаза метнулись ко мне.

— Не называй меня так.

Это ранило меня, но я ожидал этого, даже заслужил. И в конце концов она поймет, что я сделал это ради нее. Всё было ради нее. Я потерял свое собственное сердце на этом пути, то, которое вырастил только для нее, но такова была цена такой любви.

Она стоила этого.

— Как ты мог? — потребовала она, в ее укусе появилось больше огня.

— Ты знаешь, что у меня не было выбора.

— У нас всегда есть выбор!

Гром грянул над головой, такой громкий, что задребезжали окна и пол под нами содрогнулся. Я не вздрогнул. Она тоже. Нравилось ей верить в это или нет, но существовало равновесие, придерживаясь которого мы все должны жить.

— Нельзя давать жизнь мертвым, не отдавая что-то взамен. Это неправильный путь. Я предупреждал тебя, я пытался объяснить тебе, но ты не слушала.

— Ты не заставишь меня поверить, что это я причина такого хаоса!

Она была дико красива, гораздо красивее всего, что заслуживал Смерть. Ее глаза сверкали яростью и болью, зеленые, как мох на надгробиях, яркие даже сейчас.

— Ты понимаешь, какую вину я несла в себе все это время?

Я поморщился, пытаясь шагнуть ближе, даже когда она отступала, слезы теперь были горькими. Мои собственные глаза начало щипать. Я не думал о том, насколько трудной на самом деле будет эта часть, и как сильно я буду ненавидеть себя за то, что причиняю ей боль, но я знал, чем пожертвовал, когда сделал тот выбор.

Увидев ее и Бо на той холодной грязной улице.

— Я не видел другого пути, — признал я с поражением. Внезапно все нахлынуло на меня — осознание того, что я потеряю то, что обрел. Это была величайшая трагедия, известная человеку. Может, однажды об этом напишут книги.

Горькая сердечная боль Смерти.

Ему дали то, чего он желал больше всего: любовь. И даже тогда судьба насмехалась над ним. Потому что этому не суждено было случиться, и в особенности не тогда, когда она так несчастна. Не тогда, когда она заслуживала большего. Всего того, чего ей не дали.

Небо снаружи потемнело, облака поглотили последние лучи солнца. Вспышка молнии отбросила тени на ее лицо. Она выглядела неземной, сияя красотой призрака, все еще цепляющегося за свое тело.

Я изучал ее, запечатлевая ее черты в памяти. Мягкий изгиб ее губ, ее розовые щеки. Даже ее глаза, такие стеклянные и с красными краями, затмевали самый крупный изумруд. Ее кожа могла бы соперничать с моим бледным оттенком, но в ней была жизнь, ползущая по венам. Кровь. Человечность.

Она направилась к двери, высоко подняв голову, и слезы теперь высохли — как и ее любовь.

— Я любила тебя, тебя, а не то, кем ты являешься. — Она замерла, рукой коснувшись двери. Ее изумрудные глаза пронзили меня в последний раз. — Я не могу простить твой обман и вину, которую я несла, считая себя убийцей. Это всегда был ты, Грим.

Мое дыхание перехватило, застряло комом в горле. Мое израненное сердце истекало кровью на полу между нами.

— Сегодня я выбираю себя. Я разорву проклятие, не ради тебя, не ради кого-то… а ради себя. Если наши души — нити, то каждая отмерена и точна. И ты разорвал каждую из тех, что я пыталась восстановить.

Огонь в ее взгляде был последним теплом, которое я когда-либо почувствую. Ярость нарастала внутри меня, но не на нее. Никогда на нее. На себя, за то, что разрушил единственное, что когда-либо имело значение.

Она задержалась, ее тело опиралось на дверь для поддержки. Медленно подходя к ней, я протянул руки. Перемирие. Всего на мгновение. Один последний миг покоя.

Я глубоко вздохнул, запечатлевая ее в памяти, пока она позволяла мне обнять ее. Ее сердцебиение эхом отдавалось в мое, устойчивое, храброе, непокорное…

Крепко сжимая, я поцеловал ее в висок. Легко, как перышко, едва касаясь.

— Я отрезаю себя от тебя сейчас. Я не буду истекать кровью, пытаясь исцелить то, что никогда не было моим.

— Я люблю тебя, Астория. То, что я сделал, я сделал, имея скудное понятие Смерти о любви, — прошептал я на одном мучительном вздохе.

Шагнув назад, я вытер слезы с глаз, когда она ушла. В тот момент, когда она переступила порог, разразилась буря. Порыв ветра пронесся по особняку с воем. Словно сам мир скорбел со мной. Только когда я почувствовал присутствие Дэя, а затем его быстрый уход, я наконец сломался. Я сполз на пол, опершись о стену. Холодный камень не причинял боли, совсем нет.

Я не мог не завидовать мертвым, потому что их после похорон они могли обрести покой. Мне придется жить с этой пустотой в груди целую вечность.

Но я буду носить ее как знак чести.

Потому что это было меньшее, что я мог сделать для девушки, которая была достаточно храброй, чтобы влюбиться в Смерть.