Глава тридцать вторая

Я пыталась игнорировать сердитые голоса, доносящиеся из его кабинета, говоря себе, что не следует совать нос в чужие дела. Но каждый раз, когда я пыталась вернуться к своей корзине, пальцы отказывались слушаться. Количество оставшихся рядов не уменьшалось.

Затем голос Фео разнесся громче, прорезая дом, как отточенное лезвие. Удерживая корзину возле колен, я на цыпочках прокралась по коридору, избегая тех половиц, которые могли бы выдать меня.

— Тебе был дан выбор…

— Это был не выбор! — голос Грима повысился. — Никогда им не был. И даже если бы был, я принял решение много лет назад.

Я резко вдохнула, готовая к тому, что меня обнаружат, но нарастающее напряжение отвлекло их от моего присутствия. Грим стоял спиной к двери, Феодору не было видно сквозь узкую щель, но ее браслеты звенели при каждом движении рук, пока она спорила со Смертью.

— Ты забываешь о свободе воли. Неужели ты правда думаешь, что знаешь ее сердце лучше, чем она сама? Потому что нить, которая была тебе дарована, теперь увяла. Пропала. Ее больше нет, навсегда. Как ты мог быть таким глупцом?

Силуэт Грима возвышался, как гора, его ярость собиралась темными тучами, изливая гнев, как гром, катящийся с холмов.

— Я сам сделал этот выбор, — сказал он, каждое слово было напряженным, словно физически причиняло ему боль. Его руки были скрещены на груди, но даже это не могло защитить его. — Я познал любовь, и даже одно мимолетное мгновение с ней стоит больше миллиона жизней, прожитых без нее.

Воздух вышибло из моих легких.

Фео цокнула языком, указывая на странный молочно-белый глобус перед собой. Тот самый, который всегда приковывал мое внимание. Жнец заворчал, издав резкий звук, потягиваясь на паркетном полу. Ее глаза метнулись к двери, когда я спряталась из виду, прижимаясь спиной к стене.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Смерть. Ради нее и ради тебя… — прошептала она, в ее тоне сквозило поражение.

Метнувшись обратно в гостиную, я порылась в стопке тетрадей на журнальном столике, продолжая с того места, где остановилась.

Мои пальцы дрожали, пока я выписывала одни и те же петлистые буквы снова и снова, прокручивая в голове их разговор. Смерть сделал какой-то выбор; тот, из-за которого Судьба злилась. И я была совершенно уверена, что он касался проклятия… и меня.

На следующее утро я проснулась одна. В его постели. Сложенная записка лежала на подушке рядом со мной.

Астория,

Надеюсь, ты хорошо спала. У меня были дела, вернусь к ужину, обещаю. Завтра поедем за Джентри. Дай Жнецу лакомство от меня, хорошо?

Я люблю тебя,

Г.

Кривая улыбка тронула мое лицо, когда я убрала спутанные пряди со лба, представляя, как он осторожно выбирался из постели, стараясь не разбудить меня. Его торопливый почерк в записке заставил мою улыбку стать шире. Несмотря на спешку, было ясно, что он не может дождаться возвращения домой.

Это была мелочь, но от нее сжималось сердце.

После завтрака я села за стол, готовая взяться за проект, который Грим насмешливо назвал моим «трудом жизни». Корзине не хватало еще двух рядов. Всего двух.

Корзина будет готова к тому моменту, когда Грим войдет в дверь к ужину. Я уже попросила Дом подготовить ингредиенты для нашей трапезы. Давненько я не готовила ничего с нуля, и мне не терпелось сделать что-то без магии или хитростей.

Я принялась за работу, руки двигались рефлекторно. Движения, хоть и медленные поначалу, становились легче, плавнее. Мне не нужно было думать о шагах, пальцы просто знали. И пока я работала, я наблюдала, как корзина обретает форму, понемногу с каждым проходом.

Час спустя я держала в руках свое готовое творение. Дом отреагировал своим обычным способом — свет одобрительно замигал, когда я поставила свой законченный шедевр на стол.

Заметит ли Грим? Он подбадривал меня всю неделю, читая, пока я плела, роняя тихие слова ободрения, его присутствие всегда было на заднем плане. Но прежде чем я успела задержаться на своей маленькой победе, громкий грохот из коридора заставил меня вздрогнуть. Жнец.

Я застонала, понимая, что монстр снова исчез. Вчера я поймала его с туфлями Грима.

— Жнец! — закричала я, шагая по коридору. Пес вылетел из кабинета Грима на полной скорости, пронесся мимо меня и едва не сбил с ног.

Толкнув дверь, я безмолвно молилась, чтобы грохот был хуже, чем на самом деле — особенно учитывая, сколько бесценных артефактов Грим хранил на своих полках.

Мой взгляд обвел комнату. Стакан с водой опрокинулся рядом со столом, его содержимое капало на паркет. Схватив полотенце, я вытерла лужу, отодвигая упавший глобус, чтобы добраться до нее.

— Тьфу, Жнец. У тебя есть вода в миске, маленький ты проказник, — пробормотала я.

И тут я заметила это… мерцание на полу. Узоры из ромбов и света рассыпались по дереву, извиваясь и двигаясь, словно живые. Я подняла глаза и нашла источник: упавший глобус. Он был странным, и как часто я ни думала о нем, я никогда о нем не спрашивала.

Стоя над ним сейчас, я смотрела, как дымчатое стекло, казалось, дышит, отражение было беспокойным и манящим. Невидимая сила потянула меня, побуждая руку двинуться вперед, пока ладонь не коснулась прохладной поверхности. Покалывание пронзило меня, статическое электричество поцеловало каждый нерв.

А затем дым внутри сферы сдвинулся, рассеиваясь в движущиеся картинки, которые играли на стекле.

Я опустилась на колени, осторожно поворачивая его в руках, ища хоть какую-то подсказку о том, что это такое. Изображения прояснились: узкая дорога, зажатая между густой линией деревьев. Старая машина, сломавшаяся и дымящаяся посреди дороги.

Две женщины стояли, вцепившись друг в друга на улице.

Мое сердце грохнуло о ребра, когда осознание ударило меня, как пощечина.

Это была я.

Я и Беатрис.

Это было мое воспоминание.

Сцена внутри сферы сместилась, точка обзора скользнула из-за деревьев, фокусируясь на мужчине, вылезающем из разбитой машины.

Джеймс.

У меня перехватило дыхание. Мгновение он стоял там, живой — а в следующее его уже не было. Руки, большие и призрачные, потянулись, схватив его. Кости хрустнули под давлением; дух смялся в тесной, безжалостной хватке.

Я ахнула и отшатнулась от сферы, желчь подступила к горлу.

Что я видела?

Дрожа, я снова прижала ладонь к стеклу, отчаянно ища ответы. Изображение трансформировалось — те же жестокие руки теперь небрежно засунуты в карманы брюк, принадлежащих…

Гриму.

Нет. Не Гриму.

Смерти.

Я отпрянула, желудок перевернулся. Это были не просто воспоминания. Это были его воспоминания.

Сцена продолжалась. Смерть сжал дух Джеймса в кулаке, а затем его взгляд скользнул к нам с Беатрис, где мы в ужасе прижимались друг к другу. Звука не было, но он был и не нужен. Я чувствовала тяжесть этого, неизбежность. Это было его милосердие? Это была его работа? Ужасная мысль зашевелилась на краях моего сознания, острая и колкая.

Я подумала об Ишани.

И о том дне в больнице, когда я спасла ее.

Воспоминания внутри сферы снова изменились, на этот раз более резко, увлекая меня вперед. Мы с Пайпер были в палате Ишани, все происходило именно так, как я помнила: мои дрожащие руки, слабый писк мониторов, ужас, заливший мое лицо, когда Реджина ворвалась в дверь.

Смерть завис, колеблясь.

Всего на один вздох.

Затем он двинулся. Шагнув вперед, холодный и уверенный, он убил Реджину, быстро и чисто. Он расположил ее тело с тщательностью, от которой меня затошнило, создавая сцену, призванную выглядеть жестокой и бессмысленной.

Он убил ее.

Он убил Джеймса. Схватив глобус, я рухнула на пол, пролистывая каждое воспоминание. Каждое ужасное, проклятое воспоминание о жизнях, которые, как я думала, спасла.

Снова и снова, и снова Смерть двигался без колебаний. Каждый раз, когда мои руки загорались надеждой, он был там — тень, проскальзывающая сквозь трещины, крадущая ближайшую жизнь, чтобы уравновесить весы.

Каждый раз.

Тяжесть этого раздавила мою грудь, делая невозможным дышать.

Я, шатаясь, поднялась на ноги, почти ослепнув, и побежала в ванную. Рвотные спазмы разрывали меня, пока во рту не пересохло, а ребра не заболели. Даже когда внутри меня ничего не осталось, меня продолжало выворачивать, я вцепилась в раковину в поисках чего-то — чего угодно, за что можно ухватиться.

Наконец, дрожа, я выпрямилась. Заставила себя двинуться обратно к глобусу. Моя рука дрожала, когда я прижала ладонь к стеклу, горло саднило, сердце разрывалось. Я выплюнула слова, как проклятие:

— Покажи мне все воспоминания Смерти.

Я просмотрела не все. Не смогла, увидела достаточно.

Достаточно, чтобы знать: когда Грим переправлял души, он не убивал. Он мягко вынимал душу из тела и уносил ее дальше. Иногда требовались уговоры. Иногда это было долго и жестоко. Он носил на себе следы душ, которые не уходили тихо.

Когда я возлагала руки на кого-то, когда я боролась за жизнь, Грим двигался не с жестокостью, а с целью. Он шагал в этот момент, его форма была почти тенью на свету, и протягивал руку, мягкую, как туман. А затем он выхватывал из комнаты не ту душу — ближайшую, самую легкую, нежно, как пастух, собирающий ягненка.

Ни раздробленных костей. Ни криков. Просто кража, безмолвная и сокрушительная. Жизнь, обмененная потому, что я осмелилась вмешаться. Когда я спасала жизнь, Грим сам уравновешивал весы. Холодные руки, терпеливые и уверенные, тянулись к кому-то другому и забирали его. Конечно, он переправлял души тех, кем я торговала, но это было не то. Я чувствовала это нутром.

Я сидела на полу в ванной, опустошенная, зовя Фео, крича, пока голос не сорвался, пока сердце не сдалось под тяжестью правды.

Она пришла на третий крик, обнимая меня сквозь злые, безнадежные слезы.

— Их время пришло? — спросила я без приветствий, без предисловий. Только один вопрос, рвущий горло.

Руки Феодоры сжали меня крепче.

— Каждому отмерен срок, Астория, — мягко сказала она.

— Нить. Я знаю, — огрызнулась я. — Но я не об этом спросила. — Я с трудом сглотнула, вытирая глаза тыльной стороной дрожащей руки. — Он убил их?

Я спросила Грима однажды, давным-давно, убивает ли он. Только когда нужно преподать урок, ответил он. Он говорил мне правду всё это время, но я просто отказывалась слышать.

Феодора отстранилась, ее лицо было хрупким от скорби.

— Ты, — призналась она. — Он делал каждый выбор из-за тебя.

Я отшатнулась от нее, слова врезались в меня.

— Нет, — обреченно сказала я. — Я не вынесу этого. — Я смотрела на нее, призывая солгать мне.

Но Феодора лишь плотно сжала губы, прежде чем произнести слова, разбившие мой мир.

— Нет, Астория. Это было не их время.

Это стало последним камнем, и из меня хлынул поток. Я дико рыдала, задыхаясь, а моя грудь разрывалась на части на холодном сером кафеле. Мы сидели так довольно долго. Время казалось ненастоящим. Мой разум твердил одни и те же три слова: не их время, не их время.

Наконец, когда слезы иссякли, я прохрипела:

— Почему?

Феодора ответила не сразу. Ее лицо снова приняло тот отсутствующий взгляд, который появлялся, когда она говорила только с мертвыми.

— Тебе придется спросить его, — сказала она в конце концов. — Есть вещи, которые я… вещи, которые мне не следует говорить. Вещи, которых я не знаю.

Я рассмеялась, горько и разбито.

— Думаешь, он скажет мне правду теперь?

Она колебалась, затем мягко убрала прядь волос за мое ухо.

— Все равно спроси. Он тебе должен.

Я откинула голову на стену.

— Что, если я не хочу этого слышать?

— Тогда ты уже знаешь ответ, — сказала Феодора. И это ранило сильнее тишины.

— Пожалуйста, уходи, — прошептала я.

Она обняла меня, но я не могла ответить тем же и сидела опустошенная, среди руин. Оказывается, я никогда не была монстром. Даже злодеем. Это было не проклятие и не какая-то жестокая сделка, где я крала время у других. Нет, я боролась, чтобы дать жизнь, а Смерть наказывала меня за это, крадя у тех, кого я любила больше всего — уча меня, что скорбь — это урок, вырезанный на костях.

Я прижалась спиной к стене и обхватила себя руками, словно могла удержать свое тело вместе. Словно этого было достаточно, чтобы не дать себе распасться.

Он лгал. Но и я тоже.

Потому что глубоко внутри я знала. Я чувствовала эту тяжесть — цену. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, мир требовал равновесия. Я просто… отворачивалась. Я говорила себе, что я та, кто платит цену. Что вина — это жертва, и я несу ее одна.

Но я была не одна.

Я позволяла этому случаться. Снова и снова я выбирала верить в свое проклятие, вместо того чтобы смотреть правде в глаза: я хотела верить, что я мученица, а не палач.

А теперь? Теперь я знаю правду.

Я должна злиться на себя. Может, я и злюсь…

Но я не чувствую ничего, кроме этого огня, горящего дико и яростно внутри меня. Не потому, что я была виновата, а потому что он заставил меня чувствовать себя правой в этом. Потому что, пока я умоляла вселенную о прощении, Смерть стоял рядом… и позволил мне взвалить на себя то, что должен был нести он.

Нет. Он не лгал, чтобы защитить меня. Он позволил мне верить, что я проклята.

И я не знаю, что хуже.

У Мэди мог бы быть отец. Она могла бы быть жива. Джеймс. Реджина. Множество других…

Мое сердце разорвалось на ленты внутри груди. Джеймс не был моей родственной душой, но он был моим мужем. Отцом моих детей. И я носила вину за его смерть как удавку на шее, никогда не осознавая, что она не моя.

Она была Грима.

Входная дверь захлопнулась с силой, которую узнала только я. Смерть знал о моей скорби, но он не вкусил моей ярости.