Глава тридцать первая

Просыпаться в объятиях любимого человека — это привилегия, которой у меня, как я поняла, никогда раньше не было. То, что было у нас с Джеймсом — это была не любовь. Это было влечение, желание и взаимное стремление заполнить пустоту внутри нас.

Пальцы Грима лениво выводили круги на изгибе моей спины — этот ровный ритм убаюкивал меня, приглушая дрожь там, где я и не думала, что она осталась. В какой-то момент ночью Жнец прокрался в комнату и теперь спал, свернувшись клубком в ногах кровати.

Я улыбнулась этому зрелищу.

Голос Грима низко пророкотал у моего виска.

— Мы будем говорить о собаке?

Я приподняла подбородок, встречая его глаза цвета грозы своими, и сладко ответила:

— Нет.

Он усмехнулся — звук, который я скорее почувствовала, чем услышала.

— Тогда о чем бы ты хотела поговорить, Звезда?

Было так много тем, которые мы могли бы обсудить — проклятие, души, последствия прошлой ночи.

Но ни одна не казалась срочной.

Не сейчас, когда его запах все еще держался на моей коже, не сейчас, когда его тепло все еще окутывало меня, как второе одеяло.

Я медленно обвела пальцем резкую линию его груди.

— Может, — мягко сказал он, — мы могли бы начать с того, как ты освободила те души. — Грим пошевелился, приподнимаясь на подушках, увлекая за собой простыню. Мягкий утренний свет поймал рваные линии старых шрамов на его торсе — знаки битв, о которых, я знала, он никогда не расскажет, если не спросить. — Это имеет смысл, учитывая, что ты можешь возвращать мертвых… Логично, что ты можешь и помогать им переходить.

Он посмотрел на меня — не как на хрупкую, а как на жизненно важную. Устрашающее и в то же время внушающее благоговение создание.

— Я исцелила тебя, — сказала я, нотка удивления вплелась в голос. Я все еще не была уверена, как мне это удалось, и сомневалась, что смогу повторить.

— Да… — начал он.

— Это были неупокоенные души? — перебила я, вопрос вырвался сам собой. — Те, что напали на тебя и раньше?

Грим продолжал выводить медленный, успокаивающий узор на моем позвоночнике. Он пошевелился, устраивая меня удобнее, пока моя щека не опустилась на его грудь. Тепло расцвело под кожей, и я прильнула к нему.

— Некоторым трудно двигаться дальше, — тихо сказал он. — За пределы этой жизни.

— И ты помогаешь им? — Я пожалела о словах, как только они слетели с губ. Они были слишком резкими, слишком обвиняющими, хотя я не имела этого в виду.

Грим откинулся, его темные глаза слегка сузились, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты считаешь меня неспособным на сострадание?

— Нет, — быстро пробормотала я. — Не неспособным. Просто… я никогда не думала о смерти как о сострадательной. По крайней мере, не намеренно.

Его взгляд изучал мой, и после паузы он спросил:

— Как ты думаешь, что проносится в сознании человека в момент смерти?

Я колебалась.

— Если бы ты умерла сегодня, Астория… — Его голос был едва ли громче дыхания на моей коже. — О чем бы ты подумала, прежде чем я украл твое дыхание?

Ответ пришел без колебаний.

Мои дети. Золотые осколки детства, когда моя мать была еще доброй, а бабушка — полной жизни. Ишани, Пайпер, Санджай, Дэй… даже Грим.

В основном ты, хотела сказать я. Всегда ты.

— Я бы подумала о детях. И о тебе… и о той первой поездке в Лондон, когда ты сопровождал меня.

Грим кивнул, осыпая легкими поцелуями мою макушку.

— Я бы подумала о том, каково это — чувствовать это. Прикосновение нашей кожи. Я бы подумала о голубых глазах Артура, об остроумии Лео. Я бы хотела еще раз услышать смех Бо, еще раз обнять Ишани.

— У этих моментов есть одна общая черта, Звезда… — прошептал он. — Любовь.

Я не понимала этого тогда — когда он преследовал меня из тени, охотясь до края земли, полный решимости доказать свою правоту о космических силах, неподвластных мне. О правилах, которые я нарушила. О цене, которую мне предстояло заплатить.

— Некоторым душам не так везет, — сказал Грим, борясь с комом в горле. — Процесс не всегда легок. Была авария… — Он замолчал, осторожно дыша. — Меня захлестнуло. Они встретили свою смерть ужасным образом. Я не мог… этого просто было недостаточно.

Потускневшие шрамы, покрывающие его руки, были достаточным доказательством его жертвы.

— Это больно? — Я провела пальцем по его руке.

— Да, но не всегда. Это цена, которую я плачу.

Я не могла этого понять. Почему он должен терпеть муки за судьбы других? Но, с другой стороны…

Разве я не усвоила то же самое? Мое проклятие пришло не из-за того, что я сделала. И все же я несла его.

— Что теперь? — спросила я, хотя он уже знал мои мысли. Проклятие все еще нависало надо мной. Мой выбор оставался неизменным. Но моя душа? Ее он мог забрать.

— Мы будем наслаждаться этим, — сказал Смерть, голос низкий и ровный. — Еще немного.

Его слова не были ни утешительными, ни обнадеживающими. И все же он притянул меня ближе, наши обнаженные тела переплелись под шелковыми простынями и тяжелыми одеялами, его вес приковывал меня к земле.

Рассвет прокрался между бархатными шторами, заливая комнату мягким, сиреневатым светом. И впервые в моем долгом, проклятом существовании я позволила себе остаться.

Грим проворчал, когда Жнец вылез из-под стола и драматично рухнул на его ботинки.

— Ты балуешь его, — сказал он беззлобно, бросив на пса сухой взгляд.

— Я балую всех, — чопорно ответила я, протягивая руку, чтобы взъерошить уши Жнеца. — Ты просто завидуешь.

— Я не нуждаюсь в баловстве.

Я фыркнула и, перегнувшись через стол, стащила его забытый тост, бесстыдно откусив кусок.

— Очевидно, — сказала я с набитым ртом. — Ты образец стоицизма. — Я драматично махнула рукой в сторону его груди. — Сплошные железо и тени.

— Отдай, — прорычал он, выхватывая тост обратно и в отместку откусывая точно с того же места, где откусила я.

Он протянул руку и вытер крошку с уголка моего рта большим пальцем — мягкий, автоматический жест, от которого заныло сердце.

Жнец тоже проворчал, перевернувшись на спину и загребая лапами воздух, словно требуя внимания. Грим нахмурился, глядя на него. Я наблюдала, закусив губу, как он после долгого, протяжного вздоха сдался и наклонился почесать Жнеца за ушами.

— Он нравится тебе, — драматично прошептала я.

— Я терплю его, — поправил Грим без тени убежденности.

— Ты его любимец, — настаивала я. — Он сам сказал.

Грим поднял бровь.

— Сказал, — торжественно подтвердила я. — В моих снах. Где все хорошие собаки разговаривают.

Он тихо усмехнулся — глубокий, редкий звук, от которого у меня в животе запорхали бабочки.

Мы задержались так, тепло струилось между нами, мир снаружи был забыт. Фотоаппарат, которым я пользовалась раньше, так и лежал забытый на стойке, полоска полароидных снимков слегка закручивалась в свете позднего вечера. Жнец на коленях у Грима. Грим, корчащий рожицу мне из-за книги. Я, пытающаяся закончить корзину, пока Грим делает вид, что не смотрит.

Я хотела зафиксировать момент.

Я хотела жить в этом.

Но тринадцатый бисквит.

Тринадцатая икота…

— Что-то не так? — спросил Грим, выглядывая из-за книги.

Я застонала. Я надеялась подождать до вечера, когда Дэй должен был прийти на ужин, прежде чем поднимать тему проклятия.

— Я хочу снова встретиться с Джентри.

Грим осторожно отложил книгу, обратив на меня внимание, его красивые черты были бесстрастны и непроницаемы.

У меня внутри все перевернулось.

— Я имею в виду, просто думаю… не то чтобы это было неприятно, и это действительно не связано с тобой… я просто все еще, ну, думаю, я дол…

— Астория. — Он нахмурился. — Если ты хочешь увидеть Джентри, мы поедем.

— Ты… правда? — сказала я с излишним энтузиазмом.

— Конечно, — ответил он, его черты не дрогнули. — Ты обменяла свою душу, но я никогда не назначал дату получения.

Я слышала его слова — его согласие выполнить нашу сделку — но выражение его лица говорило о другом.

Отбросив сомнения, я встала, чтобы поцеловать Грима в мужественную челюсть, намереваясь сделать это быстро, как благодарность, но он поймал меня прежде, чем я успела отстраниться. Его руки сжали мои бедра, притягивая к себе на колени, словно он ждал этого весь день.

Его рот нашел мой без колебаний, голодный и властный. Я ахнула, руки инстинктивно обвились вокруг его шеи, когда он целовал меня так, будто намеревался поглотить, заклеймить меня.

Он прикусил мою нижнюю губу, успокаивая укус медленным, обдуманным движением языка. Когда я пошевелилась, извиваясь, он раздвинул мои ноги, одна большая рука скользнула по бедру, направляя, пока я полностью не оседлала его.

— Грим… — выдохнула я, но он оборвал меня очередным головокружительным поцелуем.

— У меня не хватит терпения ждать до вечера, — хрипло сказал он мне в кожу, его голос был низким рокотом, пронзившим меня насквозь.

Одежда стала скорее помехой, чем необходимостью. Его руки скользнули под мою футболку, жадные и уверенные, в то время как мои отчаянно сжимали его футболку.

Где-то между поцелуями, от которых кружилась голова, и касаниями его зубов к моему горлу, мы умудрились добраться до дивана. Он опустился, увлекая меня за собой — хаотичное переплетение конечностей и задыхающегося смеха. Мир сузился до жара его рук, до неотложности наших тел.

Ничто другое не имело значения. Ни судьба. Ни проклятия. Ни завтра.

Только сейчас. Только он.

Остальное — благословенно, милосердно — исчезло.